– Вы вдвоем? – спрашивает она. В ее голосе звучит недоверие, как и во взгляде, и я не могу поверить, что вид меня и Уайетта вызывает у нее большее волнение, чем Вон, который извивается на полу в неопреновой ткани.
Уайетт, похоже, думает о том же, поскольку вопрошающе смотрит на аспенского уличного музыканта.
– Что это такое, Сьюзан?
Она теребит свой шелковый палантин, переводит взгляд с него на Вона и только тогда понимает, что имеет в виду Уайетт.
– А! Мы готовим рождественское представление. Это будет волшебно.
– А это что за штука? – спрашиваю я.
Сьюзан с гордостью отвечает:
– Измененная версия «Лебединого озера».
Уайетт покашливает:
– Пугающая версия…
– Что ты сказал?
– Ничего, – он улыбается. – Будем с нетерпением ее ждать, Сью. Хорошего вечера.
– Вам тоже.
Мы проходим несколько шагов, прежде чем Уайетт разражается тихим, нарастающим смехом.
– Что? – спрашиваю я.
На его верхнюю губу приземляется снежинка. Он проводит по ней языком. Это зрелище вызывает теплое возбуждение внизу живота.
– Ничего. Просто кое-что вспомнил.
Я гляжу на него:
– Расскажи.
Его пальцы смыкаются вокруг моего локтя, когда он отводит меня в сторону, чтобы я не налетела на газовый фонарь.
– Мы тоже когда-то были в танцевальной группе Сьюзан, помнишь?
– Ой, – я улыбаюсь. – Расплывчато. Сколько нам было лет?
– Семь, – он бросает на меня быстрый взгляд. – Мы должны были держаться за руки несколько шагов.
– Ты это помнишь?
Уайетт почесывает щеку и кивает:
– Ты была для меня главным событием года.
О, Уайетт. Как бы я хотела сказать тебе, что ты был главным событием в моей жизни.
Мы подходим к «Олдтаймеру». Уайетт открывает передо мной дверь. Она со скрипом открывается. В зале раздается звонок. Несколько секунд спустя меня окутывает уютное тепло камина. Я снимаю зимние ботинки и ставлю их к остальной обуви. В «Олдтаймере» все обязаны разуваться, потому что Уильям не хочет, чтобы кто-то ходил в обуви по его восточным коврам, которые расстелены повсюду. Оглядываясь по сторонам, я ощущаю приятное покалывание. Прошло два года с тех пор, как я была здесь, и я не подозревала, как сильно скучала по этому месту. Когда я нахожусь в винтажном кинотеатре Уильяма, похожем на переполненный магазин подержанных книг: угловатые стены, яркая мебель в разных стилях, множество книг и пластинок до самого потолка – у меня возникает непреодолимое чувство, что я вернулась домой.
– Ариа, – говорит Уилл с осуждением в голосе и поднимается из-за стойки. – Фильм уже начался.
Уайетт скидывает ботинки и шагает рядом со мной.
– Прости, Уилл. Нас задержала Сьюзан с ее жутким шоу с кафкианским жуком.
При звуке его голоса я вдруг краем глаза замечаю, как все разом поворачивают головы. Пейсли, Нокс и Леви сидят в нише перед большим экраном, и все они с широко раскрытыми глазами переводят взгляд с меня на Уайетта и обратно. У Нокса из руки выпадает бутерброд с сыром. Я быстро отворачиваюсь, успевая заметить, как глаза у Уильяма лезут на лоб. Он хватается за антикварную тележку для попкорна 1940-х годов, пытаясь найти опору.
– Сьюзан нужно было заполнить анкету, и она написала, что это будет «Лебединое озеро», ТАК И НАПИСАЛА, на сто процентов!
Мне приходится прикусить губу, чтобы не рассмеяться вслух:
– Да, но… возможно, она… далековато отошла от оригинала.
Лицо у Уильяма становится кроваво-красным. Он вот-вот лопнет, в любую секунду, и я не удивлюсь, если из его ушей пойдет дым.
– Мой устав четко сформулирован, – в воздухе разлетаются капли слюны. – В рождественских спектаклях не должно быть никаких сцен тревожного содержания. Они припасены для Хануки!
Нокс откидывается на диван перед экраном:
– Вряд ли кто-то в Аспене празднует Хануку, Уилл.
– Вот именно поэтому, – Уилл отчаянно стучит ногой, как маленький ребенок. – Мне не нужны страшные сцены. Они меня пугают, и все в этом городе знают, что мне запросто могут присниться кошмары.
Из-за стеллажа неожиданно выглядывает рыжая копна волос фигуристки Эрин. Стрижка у нее, как у аспенского Эда Ширана.
– Кто играет жука?
Уайетт склоняет голову:
– А ты как думаешь?
– Вон, – сразу же говорит ее темноволосый друг Леви. Он сидит в потертом кожаном офисном кресле, на его ногах стоит большая миска с чипсами.
– Только Вону нравится воплощать идеи Сьюзан об искусстве.
Вот оно. Пламя, которого недоставало, чтобы зажечь фитиль Уильяма. Они с Воном уже много лет враждуют, потому что Вон открыто говорит, что считает устав Уилла опасными отходами. Секунды проходят, лицо Уилла становится все краснее и краснее, кажется, даже голова распухла, и я уверена, что если бы он увидел себя со стороны, то почувствовал бы себя гордым и красивым, потому что он сейчас очень похож на свою уродливую тыкву. Наконец, он протягивает руку и ударяет по крыше тележки для попкорна.
– Ей это с рук не сойдет!
Нокс поднимает кулак:
– Покажи им, Уилл!
Уилл скрипит зубами, несколько раз подряд, рот то открывается, то закрывается, то открывается, то закрывается, как у голодного крокодила, и, как часто бывает в моей жизни, я задаюсь вопросом, почему он так делает всегда, когда злится.
– Я иду к ней, – его взгляд блуждает по комнате и задерживается на Пейсли. – Ты будешь держать здесь оборону, да?
Нокс делает возмущенное лицо:
– Почему она удостоилась такой чести, которой мы, все остальные, жаждали десятки лет?
Уилл щурится, влезая в свои утепленные ботинки:
– Потому что вы все сумасшедшие, а Пейсли еще не прожила здесь достаточно долго, чтобы окончательно от вас заразиться.
Леви от удивления открывает рот:
– Уилл, нельзя о нас так говорить!
Он решительно выпрямляется и тычет в него пальцем:
– А ты тем более молчи! Один раз, всего раз, ты должен был мне здесь помочь, и что ты сделал, мальчик? Показал фильм, который был в расписании других кинотеатров!
Леви закатывает глаза и бросает в рот горсть чипсов:
– Это было в день выпускного девятого класса, Уилл. Никто не хотел смотреть «Унесенных ветром». Никто.
Уильям возмущенно пыхтит:
– Это важный фильм, знаковый и…
– Угнетающий, – завершает его фразу Эрин. Он подходит к стеллажу с книгой в руках и садится в кресло рядом с Леви. – Мы хотели праздновать жизнь, а не сидеть в углу, расстраиваться и размышлять, почему наши предки были жестокими обезьянами.
У Уилла такой вид, будто он вот-вот разнесет свой магазин, как тасманский дьявол. Он прав: все мы немного сумасшедшие. И когда я чувствую, как внутри меня нарастает желание дразнить Уилла и дальше, пока он совсем не выйдет из себя, я замечаю в глазах друзей, что они затеяли то же самое. Но поскольку он также прав в том, что миниатюрная Пейсли рассудительна, порядочна и слишком мила, она бросает предостерегающий взгляд на окружающих и выпрямляется.
– Не волнуйся, Уилл. Я прослежу за тем, чтобы здесь все было гладко.
У Уильяма как будто камень с души упал. Я вижу, как у него опускаются плечи, прежде чем он прощается и выходит на улицу в снежный вечер.
– Ты такая милая, Пейс.
Я улыбаюсь ей, обходя стоящую вокруг мебель, и опускаюсь на широкое кресло-мешок.
– Еще пять минут – и Уильям бы точно взорвался. Так хотелось на это посмотреть.
Пейсли откидывает голову на диванные подушки, чтобы взглянуть на меня:
– Моя вежливость не совсем альтруистической природы.
Нокс издает резкий смешок. Я вижу, что он до сих пор недоумевает, почему мы с Уайеттом пришли сюда вместе. Но он умело это обыгрывает. Он протягивает руку и подтягивает Пейсли к себе так, что она ложится головой ему на колени, чтобы он мог гладить ее по волосам.
– Она ненавидит «Пауэрпойнт» и боится, что Уилл попросит ее провести презентацию по благоустройству города.
Эрин перекидывает ноги через спинку кресла, упирается затылком в спинку и шевелит пальцами.
– Не верится, что у тебя на уме настолько эгоистичные мысли, Пейс.
– Багет с зеленью и лимонный чай со льдом, Ари?
За прилавком появляется лицо Уайетта в свете открытого холодильника.
– Да. И…
– M&M‘s.
Он ухмыляется. Сложив в одну руку напитки, запеченный багет и бутерброд с сыром, завернутый в коричневую бумагу, он закрывает холодильник ногой, а свободной рукой бросает мне пакет – разумеется, голубой, потому что вкус «Шоколад и хрустящие криспы», как всем известно, это пикантное искушение вкусовых рецепторов. Он пролетает через всю комнату, проносится над головами Пейсли и Нокса, а затем падает мне на колени.
Да. Он знает, как попасть в цель, эта звезда хоккея.
Он исчезает на кухне. Несколько секунд спустя до нас доносится звук разрываемой упаковки. Я как раз открываю свой пакетик с M&M`s, когда замечаю, что Эрин, Леви, Нокс и Пейсли уставились на меня.
– Что?
– Просвети нас, Ариа.
Эрин растягивает свой шерстяной носок и большим пальцем ноги ковыряет мое ухо:
– Что между вами происходит?
– Прекрати! О, Боже, почему ты так себя ведешь, перестань… ЭРИН!
Он гогочет, как бешеная гиена. Я спрыгиваю со своего кресла-мешка, отодвигаю его в сторону и прищурившись смотрю на Эрин.
– Не верится, что ты до сих пор пытаешься пускать лазеры из глаз, Ариа, – Леви чуть не падает со стула, когда тянется к соседнему дивану, чтобы стащить с него шерстяной плед. – Когда же до тебя дойдет, что никогда не получишь сверхчеловеческих способностей?
Я кладу на бедро кулак и тычу пальцем в экран кинотеатра:
– Тони Старк же летает по миру в говорящем костюме!
– Тони Старк его изобрел, – говорит Нокс. – Он умный. А ты – нет.
– Ха-ха. Ты такой смешной, Нокс, такой смешной, я не могу.
– Сам знаю, – он кусает бутерброд с сыром. В уголке его рта появляется пятнышко от майонеза. – Хочешь автограф?
– Народ! – Эрин щелкает пальцами. – Не отвлекай ее. Я очень хочу знать, что между ними происходит.