– Ничего не происходит, Эрин, абсолютно ничего.
По шее бегут мурашки, когда я опускаюсь обратно в кресло-мешок и беру с полки рядом с собой M&M‘s. Бросаю в рот одну конфету за другой, не отрывая глаз от экрана.
– И между мной и Уайеттом больше никогда ничего не будет, ясно? Никогда, потому что он облажался, сильно облажался, и я никогда не смогу простить его за это, не говоря уже о том, чтобы снова доверять ему, так что, – я делаю глубокий вдох, – простите, но мне не жаль, история любви Уайетта и Арии окончена.
Наступает тишина, ничего не слышно, кроме шума из фильма «Железный человек» и моего жевания. Это продолжается три секунды, хрум, хрум, хрум, пока лимбическая система моего диэнцефалона не обработает следующую информацию: «Стало слишком тихо, это опасно, опасно, подними голову, Ариа, быстрее, быстрее, где-то поблизости бродит лев, готовый напасть в любой момент».
Я поднимаю голову. И не вижу льва. Я вижу Уайетта. У меня перехватывает дыхание. Он стоит там, между тележкой с чаем и одноглазой лошадкой-качалкой, в руках холодный чай и кола, тарелка, а вид такой, будто его побили… Боже. Как будто я со всего размаха обрушила на него все тонны грязи, которые годами пытались утянуть мое сердце в трясину.
Моя пачка M&M‘s падает на пол, что ужасно, потому что она была большая и, конечно, очень шоколадная. Она катится по деревянным половицам, пока ее не останавливает край ковра. В этот момент может произойти что угодно. Салли может мутировать в тирекса и разнести «Олдтаймер» в клочья. Гора Баттермилк может взорваться по непонятной причине и изрыгнуть лаву. Уильям может ползти по заснеженному Аспену в костюме жука во весь рост, в котором был Вон. Я бы ничего этого не заметила. Ничего, кроме Уайетта, который смотрит на меня, в его глазах застыло безмолвное послание: «Видишь, Ариа, видишь? Посмотри на меня, что ты сделала со мной только что, просто так, каждый слог как отточенный кинжал, безжалостно брошенный в меня: тонкие раны, глубокая боль».
Тем не менее у него получается сдвинуться с места. Тем не менее он идет прямо ко мне, на его лице улыбка, отчего я задаюсь вопросом, сколько сил ему это стоит. Голос у него надтреснутый, а ухмылка уходит с лица, когда он передает мне тарелку, ставит бутылку с холодным чаем на полку рядом со мной и тихонько говорит, так, чтобы слышала только я:
– Тогда перестань скучать по мне, ведь ты сама от меня ушла.
– Уайетт, – шепчу я, когда он откидывает голову назад, и его ухо касается моей щеки. Он обиженно на меня смотрит, и когда он открывает рот, мне кажется, что он собрался обсудить со мной все – нас, то, что случилось, здесь, на глазах у всех, но он просто говорит:
– Я убрал для тебя грибы с багета, – потому что он знает, что я их не люблю.
Я сжимаю край тарелки:
– Спасибо.
А потом момент проходит. Его лицо смягчается, когда он садится на кресло с мягкой обивкой. Уайетт – чемпион мира по сокрытию своих чувств. Он вытаскивает попкорн из ведра, стоящего между ним и Леви, и бросает его в затылок Нокса:
– Сделай погромче, бро.
– Я не знаю, как это сделать на металлоломе Уилла.
– Эй! – Пейсли тычет его в бок. – В нем есть граммофон, и он очень крутой, понял?
С любящей улыбкой на лице он берет ее ухо между большим и указательным пальцами и нежно за него тянет:
– Только ты умеешь поставить в одно предложение «граммофон» и «мегакрутой» так, чтобы захотелось тебя съесть.
Она хихикает:
– Ты пугаешь, когда пытаешься быть милым, Нокс.
– Когда пытаюсь? – теперь он тянет ее за оба уха, так сильно, что она со смехом уворачивается. – Я всегда милый, ледяная принцесса, каждый день, понятно?
Мы с Уайеттом переглядываемся. Это происходит машинально, мы это не контролируем, потому что Пейсли с Ноксом излучают любовь в самых ярких красках, а когда наше тело распознает эти чувства, мы автоматически поворачиваемся к тому, с кем они у нас ассоциируются.
– Вы слишком много болтаете, – говорит Эрин, вытягивается и нащупывает рукой своего друга, чтобы почесать ему шею. Он же, напротив, сегодня особенно романтичен и хватает Эрин жирной от чипсов рукой. Наши с Уайеттом взгляды снова встречаются, и на этот раз потому, что у нас совершенно одинаковые мысли: мы думаем о маленькой грязнуле Камиле. У нее тоже вечно жирные пальцы после еды. Уголки наших ртов дергаются. Я отворачиваюсь.
Перекинув одну руку через спинку дивана, Нокс поворачивается полубоком:
– Все же смотрели эти фильмы, да? Давайте посмотрим что-нибудь другое.
Пейсли сбоку постукивает его по носу:
– Тогда предложи что-нибудь, скейтер.
Он глядит на нее:
– Не называй меня так.
– Ты меня зовешь ледяной принцессой.
– Но это же мило!
– Скейтер – тоже.
– По ESPN идет матч «Сноудогс» – «Буллхедс», – говорит Уайетт, и мы все хором громко стонем.
– Только не это, – отвечает Леви. – Ненавижу хоккей.
Я вопрошающе смотрю на него:
– Ты же фигурист.
– Ты все правильно поняла, Мур. «Фигурист» и «хоккеист» – это разные слова.
– Но и те, и другие занимаются на льду, и…
– Ты серьезно сравниваешь эти два понятия?
Эрин бросается вперед, чтобы стащить последний кусок багета, и я уступаю и умиротворяюще поднимаю руки:
– Ладно, ладно.
Я подтягиваю ноги, поправляю резинку правого полосатого носка и оглядываюсь по сторонам. В тусклом свете торшера 1920-х годов наши лица выглядят загадочными в тени, и мне это нравится – почему-то создается ощущение, что я нахожусь вдалеке от жизни в нашем собственном мире.
– Как насчет «Угадай, о ком я думаю»?
Нокс смеется:
– Мы последний раз играли в нее в старшей школе, Ариа.
– Это же весело, – Уайетт шевелит бровями. – Ностальгические воспоминания о дешевом пиве в спортзале и ночах у костра в высокогорье.
Он отставляет пустую тарелку в сторону и откручивает бутылку с колой, чтобы сделать глоток. Мои глаза задерживаются на его полных губах, сомкнувшихся вокруг горлышка бутылки, и мне становится жарко, слишком жарко – Боже, как они двигаются, когда он опускает ее и…
– Все нормально?
От его голоса я вздрагиваю, и багет, который последние несколько секунд был у меня перед ртом, падает на пол.
– Да, все отлично.
Пейсли хмурится:
– У тебя аллергическая реакция, Ариа?
– Что?
– Ты вся в пятнах.
– Это из-за освещения.
Ухмылка Уайетта появляется так быстро, так самодовольно и так соблазнительно, что низ живота сразу на это реагирует.
– Я тоже за «Угадай, кто», – говорит Леви. Он играет с пуговицами на кардигане Эрин.
Пейсли делает глоток какао:
– А что это такое?
Она забывает вытереть шоколадные усы. Улыбка Нокса бесценна, когда он вытирает их большим пальцем и говорит:
– Игра.
– Больше информации, скейтер.
Он смеется.
– Каждый выбирает имя и придумывает песню, которая могла бы подойти этому человеку, и пишет ее на листке бумаги. Затем их по очереди вытягивают, мы включаем песню, и все должны угадать, кто ее выбрал, кому она подходит и почему.
– О-о-о, – протягивает она, ее глаза загораются. – Я в деле.
– Ладно.
Эрин встает и роется в ящиках темного массивного стола эпохи грюндерства, пока не находит ручки и бумагу. Он раскладывает их, подписывает нашими именами и подает, чтобы мы взяли по одному.
Я вытягиваю Пейсли. Над нами воцаряется тишина, прерываемая лишь звуками фильма и шелестом бумаги, пока мы думаем. Я задумчиво провожу крышкой лайнера по нижней губе и смотрю в пустоту. Нокс мне рассказывал, что у Пейсли не самое приятное прошлое. Он не вдавался в подробности, но Харпер сказала, что ее бывшему тренеру предъявлены уголовные обвинения в сексуальном домогательстве, а от Нокса знаю, что она выросла в грязном трейлерном парке в Миннеаполисе. Кончик моего языка касается верхней губы, когда я наклоняюсь и пишу на бумаге песню Survivor группы Destiny‘s Child.
Когда я поднимаю глаза, передо мной стоит Уайетт с перевернутой бейсболкой в руках и смотрит на меня сверху вниз. Его взгляд остановился на кончике моего языка, он кажется голодным, почти жадным. С горящими щеками я опускаю взгляд и кладу записку в бейсболку.
Он отворачивается, его адамово яблоко подпрыгивает.
– Итак, – говорит он, одним движением, без рук, запрыгивая на письменный стол в колониальном стиле и болтая ногами. – Первая песня называется…
Леви играет на мобильном телефоне барабанную дробь, а Уайетт изображает волнение, копается в бейсболке и закатывает глаза, пока Нокс не бросает ему в голову тапок.
– Дружище, – говорит Уайетт, потирая висок, – ты хоть представляешь, сколько на них бактерий?
– Ты сам бактерия, – отвечает Нокс.
– С научной точки зрения это действительно так, – бормочет Пейсли. – Не обижайся, Уайетт.
Он закатывает глаза:
– Так, ладно… We Found Love, Рианна.
Леви включает песню на «Спотифай».
– Пейсли, – предлагает Эрин. – Для Нокса.
Уайетт кивком соглашается с ним:
– Потому что они нашли друг друга, когда мир был безнадежным местом для них обоих.
Наши глаза переходят на Пейсли, которая замирает под взглядами и обхватывает колени. Она перебирает пальцами и кивает:
– Верно.
– Детка, – говорит Нокс с нежной улыбкой на губах, а затем наклоняется и целует ее в лоб. Ее щеки краснеют, и меня восхищает, что она до сих пор смущается, когда он прикасается к ней, хотя они вместе уже почти год. Но потом я вспоминаю нас с Уайеттом, о нашем первом поцелуе восемь лет назад и о том, как мое тело горит, пылает, пылает, пылает от одного его взгляда, и я отказываюсь от своих мыслей.
Мы продолжаем игру. Мы смеемся до боли в мышцах, шутим и подшучиваем друг над другом, и впервые за долгое время я чувствую себя счастливой. Как будто последних лет и не было, и мы снова в школе.
Беззаботные мысли, светлые души.
Все сразу догадываются, что Survivor загадали для Пейсли, но Леви предполагает, что писал Нокс, Нокс считает, что это Эрин, и только сама Пейсли думает на меня.