– Ладно, идем дальше.
Уайетт достает из бейсболки следующий сложенный листок бумаги. Он сглатывает, читая название, и когда его глаза переходят на меня, я сразу же понимаю, что он, должно быть, вытащил меня и выбрал песню для меня. На секунду я думаю о том, чтобы не слушать чтобы закрыть уши, убежать или сделать еще что-нибудь, потому что я не знаю, смогу ли я вынести то, что последует дальше. Потому что это его мысли, нефильтрованные, которыми он может со мной поделиться, не произнося их вслух, мысли, которые, возможно, проносятся в его голове уже много, много лет и два года.
Но уже слишком поздно. Хриплый звук динамиков мобильного телефона разносит по комнате первый намек на мелодию, и мне становится ясно: я знаю эту песню. Я знаю, но от этого не легче, потому что я знаю, о чем в ней поется. И когда слова разносятся над нашими головами и попадают мне прямо в сердце, я чувствую боль, которая с каждым пропетым слогом все сильнее терзает мою израненную душу.
И не знаешь ты,
Как терзаюсь я, пока ты спишь.
И не знаешь ты,
Что я помню и не могу забыть.
И не знаешь ты,
Тяжело по крупицам себя собирать.
Я дождусь, тебя дождусь,
Люблю так, будто ранил тебя не я.
Я дождусь.
Обещаю унять все волнения.
Я дождусь.
Любовь от нас никогда не уйдет.
Так обними, голову склоня.
И не знаешь ты,
Что я вижу – по ночам страдаешь ты.
И не знаешь ты,
Как на дно меня тянут грехи.
И не знаешь ты,
Как я склеить пытаюсь чашу любви.
И не знаешь ты,
Что солнце умрет, но любовь будет жить.
Песня заканчивается. Все смотрят на меня. Уайетт сжал руки в кулаки и прижал их к тренированным бедрам. Костяшки пальцев побелели. У Леви такой вид, будто он совершил ужасную ошибку, когда включил эту песню, у Пейсли в глазах стоят слезы, она переводит взгляд с меня на Уайетта и обратно, у Нокса такое выражение лица, будто он ждет, что я в любую секунду упаду в обморок, а Эрин ковыряется в дырке носка. Все они напряженно ждут моей реакции, как будто смотрят на оставленный чемодан, который вот-вот откроют, и в нем окажется либо одежда, либо бомба.
Я больше не могу дышать. Это уже слишком. Откровение Уайетта, эти взгляды и отвратительные воспоминания, которые возвращаются ко мне сейчас, разрушая блаженное мгновение, как черная смола в недавно очищенном пруду.
Я смотрю на Уайетта. Золотисто-карие глаза, карамелизованный сахар в желто-масляном свете.
– Тебе жаль, – выдавливаю я, едва узнавая свой голос, но мне все равно. – Тебе жаль, говоришь ты после всего, через что я прошла, после всего, что мне пришлось пережить, когда я увидела, как ты трахал ее, Уайетт. И ты думаешь, что двух слов, каких-то двух слов будет достаточно, чтобы я забыла об этом дерьме?
– Хватит, Ариа.
Уайетт спрыгивает со стола. Он встает прямо передо мной, и внезапно мы оказываемся наедине, как будто здесь только он и я, вокруг нас размытые краски, а между нами – море эмоций, которых мы боимся.
– Хватит снова и снова хвататься за прошлое и бросать его в лицо – «Видишь, Уайетт?», снова и снова, БАМ, БАМ, «Приятно ощущать боль, да?» Потому что я знаю, что натворил, ясно, Ариа? Я это уже два года не забываю и… – он сухо, разочарованно смеется. – Не волнуйся, Мур, этого я тоже не забуду, я буду чувствовать себя гребаным ублюдком до конца своих дней, с пустотой в душе и в полном дерьме, да. Знаешь, когда я встаю утром, первое, что я чувствую, – это ненависть, злость, печаль и тошноту, а первое, что я вижу, – это воспоминания, от которых становится еще хуже, поэтому поверь, когда я говорю, что знаю, что я сделал. Я знаю, что такое потеря и ненависть к себе, и я всегда буду чувствовать себя побитой, бессильной собакой без надежды на будущее.
Он дышит быстро и тяжело, как и я, потому что мы мчимся вместе, хотя никуда не бежим.
Мой голос срывается, когда я говорю:
– Я больше никогда не буду такой, как прежде.
– Да, – говорит он. – Да, но я всегда буду любить тебя, Ариа, всегда, даже если ты будешь разной каждый день в году, все триста шестьдесят пять раз Арий Мур, передозировка в размере тысячи, вот как я буду счастлив.
Мы оба правы. Он и я. Мы дошли до того, что ходим по кругу, потому что я не перестаю обвинять его в том, что он сделал, а он чувствует себя дерьмом, но это не закончится, если мы не сможем отпустить друг друга.
– Ари, – говорит Уайетт очень тихо и резко, отчего по моим рукам бегут мурашки. – Мы должны начать принимать то, что было, и либо все исправить, либо забыть. Так дальше просто нельзя.
Его слова оседают у меня на сердце и сжимают его. Голова кружится, как в самой настоящей буре – я пытаюсь ухватиться хоть за одну мысль, хоть за намек на чувство, которое можно выразить словами, но все они слишком быстрые, слишком тяжелые, слишком дикие.
Этот миг прерывается, когда открывается дверь. В вихре снежинок, которые гонит ветер, в «Олдтаймер» заходит Уильям.
– Ретроградный и старомодный, – бормочет он, смахивает снег с куртки замшевыми перчатками и фыркает. – Я – и ретроградный. Я веду городской аккаунт в «Твиттере» и могу заполнить таблицу в «Эксель». Я еще покажу Духовной Сьюзан, насколько я крут…
Он приостанавливается, заметив нас. Его взгляд падает на нас с Уайеттом, стоящих в центре комнаты среди многочисленной мебели, а затем на остальных, которые сидят на своих местах и наблюдают за нами, словно мы два главных героя захватывающей драмы. Я полностью отключилась от остальных, видя и чувствуя только Уайетта, мой разум затуманен и окутан пеленой. С бороды Уильяма капает снег.
– У тебя жар, Ариа? Такой остекленевший взгляд. Если так, то я вынужден попросить тебя немедленно покинуть мой кинотеатр. Моя иммунная система не должна ослабнуть ни при каких обстоятельствах до того, как щелочные таблетки с высоким содержанием цинка снова станут доступны, и…
– Хорошо, Уилл, – я подхватываю сумку и проталкиваюсь мимо Уайетта. Его локоть задевает мою грудь, и от этого ощущения я вздрагиваю так сильно, что мне приходится резко вдохнуть. – Я и так собиралась уходить.
Ночь окутывает меня холодом, обволакивает и говорит со мной:
«Приветствуем, закадычная подруга, как хорошо, что ты здесь, ты нам прекрасно подходишь – такая же мрачная, холодная, одинокая и тихая.
Добро пожаловать».
Детка, все было по-настоящемуМы были лучше всех
– Тебе помочь?
У Рут голова идет кругом. Она стоит у длинной столешницы из красного дерева в кухне на нижнем этаже. Именно здесь она обычно готовит завтрак для гостей. Но сегодня здесь пахнет тыквой и яблочным пирогом – сладкий аромат, который щекочет нос и навевает воспоминания о прошедших временах.
Рут улыбается:
– Так рано?
Я киваю. Я неуверенно стою в дверях, не решаясь войти. Что-то меня удерживает – ощущение, будто мне снова шесть лет, и я играю с Ноксом в «Пол – это лава». Кажется, что мы с Рут уже целую вечность каждый год стоим на этой кухне и печем на День благодарения. Нам пришлось исключить Арию по уважительной причине, потому что ни у кого из нас не было настроения есть жесткую, подгоревшую еду.
Рут вытирает руки от муки, берет второй фартук и передает его мне:
– Иди сюда, Уайетт.
– Спасибо.
Фартук розовый в цветочек, но меня это не волнует, не здесь и не сейчас.
– Что делать?
– Очисти и нарежь яблоки.
Она подталкивает ко мне миску, которую я останавливаю локтем, после чего беру овощечистку и приступаю к работе.
Рут бросает на меня смущенный взгляд. Вид у нее слегка измотанный.
– Как дела? – спрашивает она.
Я откладываю очищенное яблоко в сторону и беру другое.
– Это я у тебя должен спросить.
– А, у меня, – она помахивает блендером в воздухе и ачает головой, как будто о ее здоровье и говорить не стоит. – Старость, Уайетт. Так уж сложилось.
– У тебя ревматизм, Рут. Это плохо. Честно говоря, я не представляю, как ты до сих пор со всем справляешься. Если понадобится помощь, любая, скажи. Я обо всем позабочусь.
Рут негнущимися пальцами измельчает тыкву ручным блендером, а затем тепло мне улыбается:
– Спасибо тебе, Уайетт.
– Не за что.
Проходит несколько секунд. Наконец, она кладет нижнюю часть блендера в раковину, бросив на меня косой взгляд:
– А у тебя как дела?
Я беру еще одно яблоко и чешу нос тыльной стороной ладони:
– Честно ответить?
– Я похожа на человека, который коллекционирует ложь, сынок?
– Нет, – сок из яблока стекает по моему большому пальцу, когда я его сгибаю. Я прочищаю горло. – Не очень хорошо.
Она поджимает губы, ставя кастрюлю на газовую конфорку и выливая в нее тыквенное пюре:
– Ты поговорил с Арией?
– Последний раз – нет.
Прошло почти две недели с тех пор, как она выскочила из «Олдтаймера». Рабочие до сих пор ремонтируют наш дом. Пришлось снести половину стены, а это значит, что мы задержимся в пансионе дольше, чем планировали. Неизвестно, оплатит ли страховая компания наше проживание здесь, в гостинице. Мы все еще ждем ответа. И хотя нас с Арией каждый день разделяет всего несколько метров, я почти ни разу ее не видел. Но мы переписываемся, а по вечерам разговариваем по телефону, о мелочах и на серьезные темы, о том, какой бывает человек, почему он выглядит так, как выглядит, а не как кружка или что-то подобное, а когда мы заговорили о кружках, о ее коллекции и о том, какая кружка какое место занимает, что, конечно, я уже знал, мне все равно нравилось ее слушать, потому что я люблю в ней все – и эту дрожь в голосе, когда она говорит о том, что делает ее счастливой. Ариа не разговаривает со мной и в то же время разговаривает, потому что считает кем-то другим.
Вздохнув, я ставлю в сторону миску с очищенными яблоками и перехожу к тесту для пирога.
– Я все никак не пойму, Рут.