Вибрация мобильного телефона вырывает меня из воспоминаний. Я смотрю на экран.
Ариа: «ОМГ! Я смотрела игру по телеку. КАКОЙ ГОЛ, ПАКСТОН!»
Горло охватывает тошнотворное жжение. Ариа смотрит хоккейные матчи ради него, а не ради меня, хотя это я был ее номером один, хотя она сидела в первом ряду на каждом моем матче, ее миниатюрное тело было одето в мою безразмерную фуфайку, а на щеках красовался номер 12. А что теперь? Теперь она болеет за него. Теперь она смотрит ради него хоккей. Теперь она с нетерпением ждет, когда он двинется к воротам, с его именем на устах, хотя на самом деле он ее даже не знает.
Какой же я мудак. Какой я мудак, что заставляю ее снова влюбиться в иллюзию, которая приведет только к тому, что ее сердце снова будет разбито.
Я знаю, что должен остановиться. Знаю, что я эгоист, беспощадный и гадкий, но я не могу перестать пытаться, потому что она мне нужна, очень нужна, а она больше не видит во мне Уайетта Лопеза, того Уайетта, которым я был для нее.
Я понятия не имею, что делаю, не знаю, что это – начало катастрофы или путеводная звезда судьбы, но даже когда я печатаю ответ, я знаю, что Ариа Мур приводит меня в полный восторг.
«Спасибо, детка. Вечеринка будет у меня. Я хочу с тобой увидеться».
Ты держишь мою руку, а я хочу, чтобы ты держал мое сердце
– Я и забыла, какой огромный этот надувной снеговик. И какой страшный.
Харп кивает. Мы стоим вместе на снегу и обмораживаемся, глядя на дом Пакстона. Басы так сильно стучат по улице, что кажется, будто я сейчас взорвусь.
– Пойдем внутрь?
Я дрожу от холода. Мне бы очень хотелось наконец-то отвести свои голые ноги в этот дом, но тело никак не сдвинется с места.
– Не могу.
– Почему?
– Я нервничаю.
Харп вздыхает, кладет руки мне на плечи и поворачивает к себе:
– Послушай, Ариа. Не знаю, как тебе это удалось, но в шерстяном джемпере, школьной юбке и конверсах ты выглядишь просто великолепно. Дело в том, что, если мы простоим здесь еще секунду, нам, скорее всего, придется ампутировать ноги, а это было бы… неприятно.
Я глубоко вздыхаю:
– Так и быть.
– «Так и быть, идем» или «Так и быть, режем ноги»?
– Так и быть, идем.
Когда мы проходим мимо, на нас глазеет снеговик. Мы входим в дом. Я бывала здесь раньше, на вечеринках Пакстона, еще в школе. Мы воображали, что мы супердерзкие, потому что пили пиво, которое нам не разрешали, играли в игры на выпивание и прятали хороший виски в шкафу в гостиной Хилконов. Мы казались себе очень крутыми, потрясающими, «классными», как все говорили, хотя мы бы с удовольствием все выблевали, лишь бы унять дикое жжение в горле. Мы думали, что мы реально прикольные, но, если честно, по сравнению с сегодняшней вечеринкой, тогда это был детсадовский клуб рисования восковыми мелками.
Реальная хоккейная вечеринка с игроками НХЛ – от одних этих слов в воображении предстают образы высоких полуобнаженных супермоделей, с идеальным телосложением и таким количеством косметики на лице, что невозможно понять, поднялась ли у собеседницы температура, или она просто переборщила с румянами.
Вокруг мерцает свет от стробоскопа, заполняя каждый сантиметр: все разноцветное, громкое, совершенно безумное. Первое, что бросается в глаза, – это диджей, который установил микшер на кухонном островке и покачивает головой в такт музыке. Он посасывает соломинку, конец которой исчезает в ведре. Я решаю для себя, что не хочу знать, что в нем.
– Я вспомнила, почему не хотела приходить, – кричу я сквозь бас.
Харпер отводит глаза от брюнетки, облокотившейся на хоккеиста на танцполе, кажется, Ксандера. Моя лучшая подруга вопросительно смотрит на меня, поэтому я добавляю:
– Хоккейные вечеринки слишком насыщенные!
Ее глаза загораются:
– Добро пожаловать в Аспен, Ариа!
Я окидываю взглядом гостей и понимаю, что большинство из них – женщины, которые демонстрируют свои тела на танцполе, прижимаясь к груди парня или уже сидя на нем, прямо при всех, целуясь, на диване, в углу, рядом с большим комнатным растением, которое мне жаль, потому что оно, Monstera deliciosa, заперто в своем теле, не может пошевелиться и вынуждено терпеть подобное возле себя, все эти слюни… Фу, фу, двойное «фу».
Харпер поднимает взгляд к потолку и смотрит на балюстраду со стеклянными перилами, за которой явно очень пьяная женщина по непонятной причине скачет на метле. Она беспрестанно бегает по коридору и гогочет как сумасшедшая.
– Не хочу знать, что она намешала, – бормочет Харпер, отворачивается и начинает протискиваться сквозь толпу собравшихся – а это о многом говорит, учитывая ее низкий рост.
– Харп! – я протягиваю руку и дергаю за тонкую ткань ее шелкового платья. Она оборачивается, отбрасывая прямые волосы на плечо. – Что мы тут делаем?
– В смысле?
– Среди всего этого! – я обвожу руками вечеринку. Я уже через это проходила, Харп, и к чему это привело?
Она пытается перебить меня, но я качаю головой:
– Второй такой раз мне не нужен!
– Ариа, погоди! – Харпер обходит меня и преграждает путь. – Не поддавайся унынию. Это вечеринка, и она классная, да, но подумай о сообщениях, которые он писал, о телефонном звонке. Неужели ты думаешь, что он какой-то псих, который просто хочет переспать с фанаткой и ничего больше?
Я оглядываюсь по сторонам:
– Мы сейчас на одной вечеринке, или ты в параллельной вселенной?
– Чтоб тебя, Ариа! – Харпер закатывает глаза, хватает меня за запястье и тянет за собой мимо огромного дивана к накрытому пивному столу. – Выпей «Бад Лайт». Всего стаканчик. Если после этого ты все равно захочешь уйти, я не буду возражать, обещаю.
Я скептически беру из бочки красный стаканчик, в который она наливает пиво.
– Всего один?
Она кивает:
– Всего один.
Несколько секунд я наблюдаю за пенящимися пузырьками, затем вздыхаю и поднимаю глаза:
– Ладно. Но если ты не выполнишь обещание, я разозлюсь, серьезно, пойду к тебе домой и обклею твою комнату картинками с Пиноккио, чтобы ты каждое утро видела его длинный ненормальный нос и знала, что…
– Это он.
– Пиноккио?
– Чтоб тебя, нет.
– А кто тогда?
– Пакстон.
– Где?
– В джакузи.
– В джакузи?
В самом деле. Дверь во внутренний дворик застеклена, и за ней, с красным стаканчиком в руке и в полном одиночестве, сидит Пакстон в ярко подсвеченной пенной ванне.
– Не видно, чтобы его облизывали какие-нибудь девушки, – констатирую я.
Харпер кивает:
– Они, конечно, пытались, но он не согласился, потому что ждет тебя.
– Ладно, Харп, – я глубоко вздыхаю. – Я сейчас пойду к нему.
– Ты готова?
– Нет.
Она поднимает большой палец:
– Прекрасно. Удачи!
Красный стаканчик помялся с обеих сторон, потому что я сжимаю его слишком крепко. С тех пор как я в последний раз флиртовала, прошло столько времени. Восемь лет, если быть точной. Я даже не знаю, как это работает. Что, если сейчас правила другие? Что, если я выставлю себя дурой, и он решит, что я чудачка?
Я двигаюсь с места. Мне удается сделать несколько шагов, прежде чем я понимаю, что пространство между диванной зоной и открытой кухней – это, должно быть, не танцпол, а огромная площадка для аэрохоккея, а я – шайба, иначе и быть не может, потому что все, абсолютно все сталкиваются со мной – плечом, бедром… О, а вот и волосы по лицу. Как мило – чей-то зад, крепкий, как персик, стукается в тверке о мою руку, здорово. «Бад Лайт» проливается, липкое пиво оказывается на моей руке, на ноге. Великолепно.
Игровое поле неохотно отпускает меня, и вот я уже не верю, что действительно стою рядом с джакузи и смотрю на тренированную обнаженную грудь Пакстона. Когда я выхожу на террасу, то готова поклясться, что вижу кого-то рядом с ним. Но в следующую секунду я понимаю, что это всего лишь темный ствол дерева на газоне.
Красный стаканчик в моей руке похож на трофей – как-никак, мы с ним прошли поле боя. Я чувствую себя немного странно, стоя здесь: одна половина моего лица освещена прожекторами под крышей, а другая окутана темнотой.
Пакстон поворачивается левым боком, чтобы взять пиво из отсека для напитков, и вздрагивает так сильно, когда меня замечает, что содержимое стаканчика выплескивается ему на руку.
– Со мной такое постоянно случается, – говорю я. Он моргает:
– Что?
Я перевожу взгляд на его руку:
– Вот это, – я пытаюсь улыбнуться, чтобы не выглядеть скованной. – Смешно, правда?
– Э-э… – он оглядывается по сторонам, словно кого-то ищет. Наверно, то, над чем я смеюсь. – Зачем ты здесь?
Что, серьезно, «э-э»?
– А почему меня здесь не должно быть?
– Так ведь… – он проводит рукой по влажным волосам на затылке. – Уайетт тоже где-то здесь, знаешь ли, и…
А-а. А-а-а. Так вот в чем у нас проблема.
– И ты боишься, что он может увидеть нас вместе?
Пакстон сжимает свой стаканчик, смотрит на меня, глаза большие, рот открыт. Похоже, он совершенно не понимает, что происходит.
– Глупо не бояться, – он сухо смеется. – Черт, Ариа. Когда ты пришла на открытую тренировку, Уайетт вышел из себя, когда остальные просто спросили у него, кто ты такая.
Я опускаю глаза и переминаюсь с ноги на ногу, потому что здесь холодно, адски холодно.
– А зачем ты тогда просил меня прийти?
– Я… что?
– Ты спрашивал, приду ли я.
– Честно, я не… – он стонет. Я моргаю:
– Все нормально?
– Да, я…
Снова стон. Стаканчик выскальзывает из его руки и падает в воду. Поджав губы, он цепляется за край джакузи и закрывает глаза. Когда он открывает рот, с его губ срывается целый залп стонов, пока он вдруг не выгибает спину, откидывает голову и кричит: «Черт, да, детка, да!» Мой мозг работает в замедленном режиме, хотя это очевидно, совершенно очевидно – и тут я понимаю, что происходит, вижу силуэт под водой, пузырьки, когда девушка всплывает, на ее губах играет соблазнительная ухмылка. Мокрые светлые пряди прилипли к лицу. Она отбрасывает их в сторону, садится на колени к Пакстону и просовывает язык ему в горло.