Сердце колотится, я беру в руки подушку и сосредотачиваюсь на пришитой пуговице в ее центре.
– А сегодня, – продолжает она, – когда ты блокировал удар рукой, это повторилось. Ты жалобно ныл, словно тебя вообще не было с нами, словно ты был где-то совсем в другом месте.
Тот факт, что Ариа рассказывает именно то, что происходит у меня внутри, заставляет меня содрогнуться. Как будто я наконец-то могу говорить с кем-нибудь о том, что происходит внутри меня, но при этом даже не проговаривая это вслух.
– И та книга, которую ты одолжил, – она скрещивает ноги, а Херши, толстый черный кот, который живет в гостинице, забирается к ней на колени. Она рассеянно почесывает его голову, а затем поднимает глаза и смотрит на меня. – Что у тебя стряслось, Уайетт?
Вот он. Вопрос, который я не желал слышать, которого я боялся, как ничто другое.
«Что у тебя стряслось?»
Мягкая ткань темно-красных бархатных штор задевает мою руку. Когда я отодвигаю ее указательным пальцем и выглядываю наружу, густые белые хлопья снега кружатся в свете газовых фонарей и рисуют мир ярче, чем он есть на самом деле.
– Если не хочешь – не рассказывай.
Тихие слова Арии смешиваются с приятным мурлыканьем кота.
– Просто… – она откидывает голову на подушки и пристально смотрит на меня. – Я волнуюсь за тебя.
В голове крутятся слова, которые я не могу понять, путаются предложения, сказуемое впереди, подлежащее позади, все неправильно.
Ариа вздыхает. Она убирает кота с коленей, чтобы встать.
– Может быть, когда-нибудь ты сможешь об этом говорить. Спокойной ночи, Уай.
Уай. Она назвала меня Уайем. От звука моего прозвища из ее уст во мне что-то щелкает.
Полы скрипят под ее ногами, когда она проходит через гостиную к лестнице. Кот глядит на меня. Его желто-зеленые глаза смотрят на меня почти с упреком.
– Ариа, подожди.
Она оборачивается, ее рука уже на перилах, а нога на первой ступеньке. Она смотрит на меня в ожидании.
Я выдыхаю задержанный воздух, вытираю ладони о джинсы и пытаюсь сказать то, что хотел, но у меня ничего не получается. Я снова и снова открываю рот, чтобы заговорить, но каждый раз голос меня подводит. По рукам пробегает неприятное покалывание, предвещающее панику, которая просыпается, как только накатывают воспоминания.
– Уай, – Ариа возвращается и садится: одна нога на полу, другая закинута на эркер. Ее нежные пальцы ложатся на мою руку, и я сразу же чувствую, как внутри меня поднимается теплая волна, прогоняя холод. – Все в порядке. Я здесь, слышишь? Ты не обязан проходить через это в одиночку.
Все мое внимание сосредоточено на ее прикосновениях, на нежных кругах, которые она рисует на моей коже большим пальцем. Возможно, это последний раз, когда я ощущаю ее вот так, наслаждаюсь ее близостью. Я медленно поднимаю взгляд, смотрю в ее глаза, эти большие, светло-зеленые миндалевидные глаза, и тону в них. Когда Ариа со мной, я ощущаю себя в безопасности. Я чувствую себя лучше, почти как будто я не монстр, а просто бедный парень, с которым случилось несчастье. Но стоит мне остаться одному, как пропадает тепло, которое дарит мне только она, все рушится, и я скатываюсь вниз, а подо мной – всепоглощающая бездна, туманная и страшная.
Я делаю глубокий вдох, не обращая внимания на сердце, которое в знак протеста бьется о ребра, и начинаю рассказывать о том, что уже несколько месяцев превращает мою жизнь в ад.
– Шел последний хоккейный матч сезона. После игры тренер сказал, что у него есть для меня предложение, и что меня переводят в НХЛ. Чувство, которое меня охватило, было… неописуемым. Это была моя мечта, Ариа. Я грезил об этом всю жизнь, и вдруг она наконец осуществилась. У меня получилось, – на несколько секунд я теряюсь в воспоминаниях, затем вытираю лицо ладонью и глубоко вздыхаю. – А после игры была вечеринка. Один из ребят, Джейк, сказал: «Это же круто, Уай, так круто, надо отпраздновать как следует».
– Джейк? – Ариа хмурит брови. – Джейк Фрейзер?
От ее вопроса у меня внутри все сжимается до тех пор, пока в легких не остается воздуха. Медленно кивнув, я смотрю в сторону окна. Мое лицо отражается в стекле. Я похож на призрака.
– Он не хотел оставаться надолго. Сказал, что выпьет одну-две кружки пива. На следующий день ему с женой нужно было рано утром идти к педиатру. Но мы все равно сорвались. Ребята не хотели нас отпускать, им очень хотелось спустить пар в тот вечер. В какой-то момент ему позвонила жена и сказала, что ему нужно срочно вернуться домой: его сын плакал и не мог уснуть, потому что его не было рядом. Я уже собирался уходить, поэтому решил его подбросить до дома.
– Но… – она замирает, как будто пытается найти грандиозную ошибку в уравнении. – Но ты ведь не пил?
В этот момент во мне что-то ломается. Я больше не могу терпеть. Я рефлекторно прижимаю лицо к верхней части руки. Из меня вырывается всхлип, и, переведя дыхание, я понимаю, почему: я кусаю себя за руку.
– Уайетт, эй, стой, перестань, не калечь себя, – Ариа аккуратно, но крепко тянет меня за руку, а другой рукой рисует круги по моей спине, чтобы я успокоился. Кожа на руке горит, когда я отстраняюсь и упираюсь лбом в колени. – Ш-ш… Все хорошо, Уай. Все хорошо. Ты здесь, со мной. Не обязательно говорить об этом, если не можешь.
Меня пробирает дрожь, тело содрогается.
– Я был пьян. И под кайфом. Но я об этом даже не подумал. «Тебе столько раз это сходило с рук, Уайетт, и все было нормально», – думал я. Мы ехали, все было нормально, но шел дождь, дороги были скользкими, видимость была нулевая… От вечеринки в Брекенридже до шоссе рукой подать по главной дороге, и все было бы отлично, все было бы… все бы обошлось. Но когда мы доехали до перекрестка, выскочила машина, все потемнело, и вдруг… вдруг…
Голос срывается. Я не могу произнести это вслух. Тело автоматически переходит в режим защиты: я раскачиваюсь вперед-назад, корчусь, борюсь с воспоминаниями, хочу не дать им коснуться меня, но они все равно касаются – конечно, они сильнее. Я отчаянно прижимаю костяшки пальцев к закрытым векам, лицо искажается в агонии.
Когда я падаю, Ариа меня подхватывает.
– Джейк не выжил.
Ее голос тихий, нежный, просто робкий шепот, но я вздрагиваю так сильно, как будто она на меня кричит.
Я хочу ответить, сказать что-то, просто поговорить об этом, чтобы больше не оставаться наедине с этим бременем, этим бесконечным испытанием, но я не могу. Вместо этого я прижимаю руки к ушам, глаза и губы плотно закрыты, и я в сотый раз переживая жестокую боль того рокового дня.
– Уайетт, эй, Уай, – Ариа пододвигается ко мне, и вот ее руки нежно гладят мои, отнимая их от ушей и нежно сжимая. – Уайетт, посмотри на меня.
От бесконтрольной дрожи у меня дрожат губы, но я открываю глаза. Зрачки быстро и тревожно бегают по сторонам, и я чувствую, как меня прошибает пот.
– Другой автомобиль, – говорит Ариа. – Ты сказал, что он ехал с другой улицы. Значит, это он въехал в вас?
Мои ноздри раздуваются, я сглатываю, легко уловимый блеск застилает мне глаза, и я киваю.
– Значит, это его вина, Уай. Его обвинили?
Я снова киваю.
– А тебя?
Я качаю головой.
– Понятно, – она делает глубокий вдох и тянется к моей другой руке, прежде чем посмотреть мне прямо в глаза. – Сейчас послушай меня очень внимательно, я хочу, чтобы ты усвоил то, что я собираюсь тебе сказать, хорошо?
Я соглашаюсь и в ожидании смотрю на нее.
– В тот вечер ты выпил. Сел за руль пьяным. Это нехорошо, и я не хочу это оправдывать, потому что подобное – это очень, очень паршиво. Однако, и это то, о что тебе надо помнить, пусть тебе трудно, пусть даже сам в это не веришь, – ты должен усвоить и вспоминать об этом, снова и снова: ты не виноват в этой аварии. Ты с таким же успехом мог бы ехать по перекрестку трезвым. Джейк мог ехать по нему на такси, или кто-либо другой в то же время, в ту же секунду. Он врезался в тебя, потому что ты был там, пьяный или не пьяный, ты просто был. Это невезение, ужасное, чудовищное невезение, да, ты в нем не виноват. Ты слышишь?
Несколько секунд, которые я смотрю на нее, кажутся вечностью. Но потом, с трудом веря, что я это делаю, я снова киваю.
– Иди сюда, – говорит она, обнимая меня. – Давай.
А затем она меня обнимает так, как никто и никогда в жизни не обнимал. Она кладет голову мне на плечо. Херши бросает на меня предостерегающий взгляд, как будто знает, через что я заставил ее пройти.
Я не знаю, сколько времени мы сидим вот так, обнимаясь, слыша только биение наших успокоенных сердец. Секунды превращаются в минуты, минуты – в часы. Сладкий аромат ее волос щекочет мне нос, пока мы наблюдаем за танцем снежинок, словно они хотят доказать нам, что не каждая осень – это плохо. Как будто они говорят: «Посмотрите, как я танцую, как прекрасна я на этом пути, который означает изменение мира, создание чего-то великого».
Они падают, чтобы сиять. И, может быть, мы тоже так сможем. Ариа и я.
Может быть.
Как клубника летним вечерком
Когда я открываю глаза, оказывается, что я лежу в своей постели. Не могу вспомнить, как я здесь оказалась. Я переворачиваюсь на спину с закрытыми глазами, вглядываюсь в теплые золотистые точки гирлянд и думаю о вчерашнем дне. О том, как я пришла на вечеринку, чтобы увидеть Пакстона, а вместо него встретила Уайетта. Я жду знакомой боли, которая возникает всякий раз, когда его имя всплывает в моих воспоминаниях, но ее нет. Что-то изменилось. А внутри появилось другое чувство – нарастающая грусть, и вдруг я понимаю, почему.
Камила.
Я вскакиваю с кровати одним рывком, мчусь в ванную, быстро чищу зубы, причесываюсь, одеваюсь, быстро, быстро, быстро. Я поспешно выскакиваю в коридор, вместо того чтобы спуститься по лестнице из ствола дерева, и завязываю волосы в косу по дороге в номер двенадцать. Я стучу костяшками пальцев по шершавому дереву двери, прежде чем измученный голос Камилы зовет меня войти. Я с опаской заглядываю в приоткрытую дверь.