– Привет. Можно войти?
Камила кивает. Она сидит на кровати, скрестив ноги, в руке у нее мобильный телефон, волосы на голове все еще влажные после душа. Когда я сажусь рядом, она начинает нервно крутить их пальцем.
– Уайетт уже со мной поговорил, – говорит она. – Он рассказал, что вчера произошло.
– Как ты себя чувствуешь?
Она пожимает плечами:
– Хорошо. Немного устала, голова болит, но в остальном…
Я рассеянно киваю, глядя на оливково-зеленую большую синицу на обоях с птицами, размышляя о том, с чего лучше начать.
– Послушай, Камила… – я смотрю на нее. – Ты не хочешь кое о чем со мной поговорить?
Ее ноготь царапает страз на корпусе мобильного телефона. Не глядя на меня, она качает головой.
– Тебе семнадцать, – говорю я, мой голос нежный и сочувствующий. – Семнадцать, Камила. Тебе нельзя даже пиво, но ты регулярно пьешь гораздо напитки куда крепче.
Мокрые пряди ее волос оставляют влажную дорожку на тыльной стороне моей руки, когда я глажу ее по плечу.
– Что происходит в твоей хорошенькой головке? Что такого случилось, с чем ты не можешь справиться?
Между нами повисает долгое молчание, во время которого Камила постукивает мобильным телефоном по лодыжке. Наконец она делает глубокий вдох, как будто хочет что-то сказать. Но в последнюю секунду она сглатывает и качает головой.
– Ничего. Я просто пробовала, больше не пила.
– «Пробовала» – это когда мы с остальными пили по два-три пива, Камила. Время от времени выпивали рюмку чего-нибудь покрепче, но на этом останавливались, и на следующий день у каждого было такое похмелье, что его хватало на следующие полгода учебы.
Камила кладет телефон на колени и смотрит на меня:
– Тогда было другое время, Ариа. Остальные в моем потоке пьют каждые выходные. И не только.
– Рада за остальных. Очень круто. А как они будут рады, когда заработают цирроз печени. Не сомневаюсь, что это будет так же круто, как звучит – цирроз печени! Ничего себе, такая экзотика, кто бы такое себе не хотел? Я уж точно, говорю тебе.
Камила оценивает мой сарказм неодобрительным взглядом.
Закатив глаза, я поднимаю руки, но затем снова опускаю их.
– Да ладно, Камила, что ты хочешь, чтобы я сказала? Соврала? Ты загубишь себя, если будешь продолжать в том же духе.
В дверь дважды стучат, затем из коридора доносится мамин голос:
– Уборка номеров!
– Не сейчас, мам!
Проходит несколько секунд, и я буквально вижу, как мама стоит за дверью, гадая, что я делаю тут, в номере Уайетта, хотя его там нет, но, конечно, она не должна этого знать. Наконец она двигается с места, я слышу ее шаги, слышу, как по коридору катится тележка для обслуживания номеров, а затем снова слышу ее голос, но уже в соседнем номере. Когда я перевожу взгляд на Камилу, то вижу, что она уже отвернулась. Наклонив голову, она внимательно изучает красный лак на своих ногтях.
– Вчера было… я не знаю, – робко и тихо говорит она. – Я пила немного. На вечеринке был Пакстон, а, поскольку я хотела с ним поговорить, я выпила пару бутылок пива в лыжном домике после работы, – она пожимает плечами. – Вот и все.
– Пакстон? – недоверчиво повторяю я.
На ее скулах появляется румянец, который разливается по щекам.
Я хмурюсь:
– Между тобой и Пакстоном что-то есть?
– Нет.
– Ты в него влюблена? – так как ответа нет, я добавляю: – Вы общаетесь?
Пятна на ее лице становятся все больше и переходят на шею. Она беспокойно ворочается на матрасе. Вдруг она хватает телефон и вскакивает.
– Нет. Он… Я знаю от друзей, что ты ему нравишься, так что… да, – ее взгляд падает на дверь. – Твоя мама просила меня вчера помочь ей с начинкой для индейки, так что мне пора вниз, – с ее губ срывается короткий смешок, явно притворный, очевидно фальшивый, после чего она добавляет: – Пока Рут опять не начинила ее кишмишем вместо хлеба для сэндвичей.
Какое неубедительное оправдание. Мама только что проходила мимо.
Камила идет к двери.
– Подожди. Камила, стой. Я хотела спросить, может, Нокс… Он изучает психологию, и у него так хорошо получается, и, ну… раз уж он тебе как второй брат, может, он как-нибудь поговорит с тобой обо всем, что случилось, и… эй!
Дверь захлопывается. Ни единого шанса. Камила отмалчивается. Мне кажется, ей так много хочется сказать, но она далеко, и мои вопросы не долетают до нее.
Пуговица на джинсах натягивается. Мой живот настолько полон, что громко протестует против ограничений. Мама хочет скормить мне еще один кусок индейки, но я отказываюсь, поднимая руки, и качаю головой, пока во рту еще тает батат.
– Я сыта, – говорю я, но это звучит как «яшыча».
Мама, похоже, все равно меня понимает, потому что просто кладет кусок на тарелку Уильяма рядом с моей. Он тут же набрасывается на нее с сияющими глазами, как будто не он до этого съел две полные тарелки. Из глубин его седой бороды капает клюквенный соус. Наши с Уайеттом глаза встречаются. Он ухмыляется, и это выглядит так красиво, что я давлюсь фасолиной, которая, должно быть, застряла между языком и щекой.
Уголки его рта расплываются еще шире, прежде чем он отворачивается и ненадолго кладет руку на плечо моей мамы:
– Обед был очень вкусным, Рут. Спасибо за приглашение.
– Ах, Уайетт., – она протягивает руку, чтобы взъерошить его волосы, как обычно делала, когда он в исключительных случаях не надевал бейсболку. – Пожалуйста, – затем она оглядывает стол. – Ну, кто начнет?
Благодарности. Я беспокойно подкладываю руки под бедра и опускаю глаза. Весь день я думала о том, что можно сказать. За что я особенно благодарна в данный момент?
Но прежде, чем я успеваю что-либо придумать, мама снова заговаривает:
– Я благодарна за то, что моя дочь снова со мной.
Я поднимаю глаза. На лице мамы кривая улыбка, в глазах – тепло и любовь.
– И за то, что я обратилась насчет болезни к натуропату, – ее улыбка превращается в сияние, когда она поднимает руку и внимательно рассматривает ее, как будто она заново выросла. Она выглядит менее опухшей, чем обычно. – Благодаря тому, что я отказалась от кортизоновых препаратов и противоревматических средств, жидкость отступает, а боль с каждым днем становится все более терпимой. Никогда бы не подумала, что это возможно с помощью одних лишь витаминных добавок и подходящих уколов.
Уильям выпячивает грудь:
– Я всегда так говорил, Рут. Жизнь может ранить, но природа исцеляет. Я благодарен за это. За природу. И за то, что живу в этом замечательном городе со всеми этими замечательными людьми.
Мама дарит ему волшебную улыбку. Она смотрит на Уильяма так, словно он – самое прекрасное существо на свете, с клюквенным соусом в бороде и в подтяжках. Он улыбается в ответ, немного неловко, с выражением, которого я никогда раньше у него не видела, – и вдруг я испытываю шок всей жизни, потому что вдруг осознаю, что происходило все это время у меня перед носом.
Не только Уильям влюблен в маму, но и она в него.
БОЖЕ МОЙ.
Я машинально поворачиваю голову, выпученными глазами смотрю на Уайетта, который сразу же понимает, о чем я думаю, и ему приходится приложить усилия, чтобы подавить приступ смеха. Святая Мария, Матерь Божья. С этой картиной пора кончать. Сейчас же.
– Я благодарна за… э-э… этот тыквенный пирог, – я ковыряю вилкой, прямо так, не отрезая кусок, и оставляю после себя большой кратер. И запихиваю в рот один кусок за другим. – Вот это да, в смысле, ничего себе, он такой вкусный, правда, взрыв вкуса.
Камила морщит нос:
– Простите, но мне перехотелось есть.
– Что? – из моего рта сыплются крошки. – И это говоришь ты?
– Я благодарна за то, что я здорова, – говорит она. – А помнишь, у тебя как-то был герпес? Мне такого совсем не надо.
Уайетт брызжет в бокал с вином, из которого только что пил. На его краях появляются красные пятна.
– Я тоже это помню.
По моей шее ползет жар:
– Это было семь лет назад!
Она пожимает плечами:
– Один раз герпес – всегда герпес.
У меня падает челюсть:
– Ах ты, зараза! Я тебе отомщу. Ты в курсе, что вчера в гостиницу пришло подтверждение от вашей страховой компании, что они покроют счет за ремонт, и угадай, что было написано в причине протечки?
Уайетт поднимает голову, Камила опускает – синхронно.
– Что? – спрашивает он. – Мне еще никто ничего не говорил.
Я направляю вилку на его сестру. Кусок пирога падает в мой бокал с вином.
– Трубы проржавели. Видимо, из-за избытка средства для чистки труб. Конечно, когда есть сомнения, лучше решить дело в пользу обвиняемого, но я бы предположила, что наша королева хаоса никогда не чистила слив, а когда ее густые пряди волос забивали его, она просто выливала в него очень много чистящего средства.
Лицо Камилы становится пунцовым. На моем лице появляется уверенная ухмылка.
– Ну, давай, скажи еще что-нибудь про мой герпес.
Все смеются, даже Камила, и только Уильям смотрит на свои наручные часы. Он нарочито наклоняет голову то в одну, то в другую сторону – влево, вправо, влево, вправо, а затем говорит:
– Мне пора вас покинуть.
– Как, уже? – мама хмурится. – Я надеялась, что ты посидишь еще.
«Фу, нет, не хочу это слушать, не хочу!»
– Прости, Рут, но так нельзя, – он сурово качает головой, отодвигает стул и встает, задрав подбородок, сцепив руки за спиной, как будто только что получил приказ от своего лейтенанта. – Через семь минут и тридцать пять секунд луна вступит в свою следующую фазу цикла, что сделает меня невыносимым и совершенно и абсолютно утомительным.
Камила кашляет:
– Только тогда?
Он поворачивается к ней. Клюквенный соус капает на его странные эскимосские сапоги высотой до колена, сделанные из разноцветной шерсти.
– Тебе нужно обследоваться, Камила. Что-то мне не нравится твой бронхит. Я приготовлю тебе травяной сбор из мать-и-мачехи.
– Не нужен мне никакой…
– Ой! – он снова смотрит на свои наручные часы и широко открывает глаза. – Шесть минут и четырнадцать секунд. Мне понадобится пять минут и три секунды, чтобы добраться отсюда до дома, так что… Подвинься, Ариа, подвинься, ах, прости.