Только в последнем периоде соперники становятся не так агрессивны – либо потому, что тренер сбавил обороты, либо потому, что они устали, не знаю, но на словах они становятся жестче. Когда Сэмюэл блокирует, казалось бы, идеальный бросок, Ксандер отдает пас Оуэну, которому удается увернуться от удара нападающего соперника, и он проносится по льду с рыком:
– Эй, ублюдок, сейчас получишь клюшкой по яйцам!
Оуэна подобным не остановить. Это хоккей.
Так это и работает. Не обращаешь внимания и двигаешься дальше. Важны только ворота.
Защитник соперника вырастает перед ним и преграждает ему путь к воротам. Оуэн делает вид, что собирается вырваться вправо, а вместо этого передает шайбу влево – в мою сторону. Мы с центрфорвардом «Огайо» одновременно бросаемся вперед, а он дергает меня за руку, травмированную руку, потому что хочет сыграть грязно, потому что думает, что сможет выбить меня из колеи, эдакий ублюдок. Руку все еще немножко тянет, я это ощущаю каждый раз, но Ариа помогла мне восстановиться. По крайней мере, настолько, чтобы я мог играть. Я вырываюсь из его хватки, переношу вес вперед и ускоряюсь. Болельщики дружно затаивают дыхание, когда я в последнюю секунду вытягиваю клюшку и касаюсь шайбы. Но она отскакивает и скользит дальше. Все охают – какое напряжение, какой момент! Я не сдаюсь и снова бросаюсь вперед, проверяю левого защитника соперника, который хотел встать у меня на пути, и перехватываю шайбу. Фанаты выдыхают. Позади меня ребята бьются с «Огайо», я слышу оскорбления, а затем – как кто-то едет по льду вслед за мной, когда я вхожу в зону атаки, делаю рывок, бью по воротам и…
Гол.
Мой первый гол в НХЛ. В одиночку. Когда часы на стадионе объявляют об окончании третьего периода, я чувствую, как на меня набрасывается огромная масса тренированных мужских тел. Они давят меня, кричат мне в ухо, бьют по шлему. На трибунах стоят люди в зеленых майках болельщиков, которые окончательно сошли с ума от радости, репортеры направляют на нас свои камеры со вспышками. Но у меня в голове лишь одна мысль.
Я освобождаюсь от ребят и бегу через лед к VIP-местам прямо за бортами.
И тут я вижу ее. Рядом с мамой, Уильямом и Камилой, в моей фанатской майке и с номером двенадцать на щеках, за плексигласом стоит Ариа.
Она смеется.
Я смеюсь.
И все как прежде, только чуточку сильнее.
Словно из-за меня не стоит оставаться
– Ты должна мне помочь!
Харпер вздрагивает, когда я опускаюсь на красное сиденье рядом с ней.
– Господи, Ариа! – она распускает шнурки на носке одного конька, а затем переключает внимание на другой. – Что ты тут делаешь?
– Я ведь уже сказала, – нахмурившись, я вытаскиваю пушинку из ее туго стянутых волос. – Мне нужна твоя помощь.
– И ради этого ты пришла в «АйСкейт»? Это не могло подождать?
– Нет. Это фактически чрезвычайная ситуация.
Харпер вздыхает. Она смотрит на цифровые часы на другой стороне катка:
– У меня есть еще десять минут перерыва.
– Супер, – я рассеянно зачесываю свои длинные волосы за уши, пока Харпер снимает с ног коньки. – Это касается Уайетта.
– Кто бы мог подумать?
Я пропускаю этот комментарий мимо ушей.
– Сегодня у него день рождения, но он вернется в гостиницу поздно, потому что у него тренировка. Поэтому я подумала…
– О, привет, Ариа.
Я оборачиваюсь. В коридоре, рядом с трибунами, стоит Пейсли, а рядом с ней, в голубом тренировочном платье и с двумя французскими косичками, – Гвендолин. Внезапно во рту у меня становится так сухо, что я не могу вымолвить ни слова.
Пейсли прослеживает мой взгляд. Она смотрит сначала на меня, потом на Гвендолин и обратно, а затем ее глаза округляются – вероятно, потому что она только сейчас вспоминает, что мы с Гвендолин не разговариваем. Она неуверенно перекладывает вес с одной ноги на другую, балансируя на внешних краях лезвий и царапая большой палец указательным.
– Я так рада тебя видеть, – ее голос теперь звучит не так спокойно, как раньше. Он стал веселым, но в нем слышится дрожь. Она пытается скрыть, что ей неловко. – Как дела?
– Хорошо, спасибо, – приходится приложить немало усилий, чтобы выбросить из головы Гвендолин и сосредоточиться на Пейсли. Это не совсем удается, потому что боковое зрение не настолько размыто, как хотелось бы. – А у тебя?
– У меня тоже.
Я киваю, она кивает, голова то поднимается, то опускается, молчаливый концерт кивков в этой напряженной ситуации, которая становится все хуже, потому что я не знаю, и она не знает, и никто не знает, что можно сказать, чтобы положить этому конец.
Наконец-то. Харпер. Она щелкает языком, и, когда я к ней поворачиваюсь, я вижу, как она закатывает глаза.
– Это невыносимо. Пойдем, Ариа.
Я моргаю.
– У тебя есть еще десять минут, – Харпер натягивает кроссовки, которые лежат под сиденьем. – Восемь, если быть точной. И я не собираюсь проводить их в палящем жаре вашего заряженного силового поля.
Она с отсутствующим выражением лица роется в спортивной сумке, пока не находит бумажник, и смотрит на меня, приподняв брови:
– Так ты идешь?
Я киваю. Пейсли дарит мне улыбку, когда я прохожу мимо нее вслед за Харпер. Я изо всех сил стараюсь вернуть улыбку, но получается скорее гримаса.
Харпер нагибается подтянуть колготки, чтобы у них не болтались носки. Когда я приостанавливаюсь, она глядит на меня через плечо.
– Представляешь, каково это – тренироваться с ними каждый день?
– Пейсли милая, – говорю я.
Подруга выпрямляется и морщит свой бледный курносый нос:
– Мне кажется, я просто не умею общаться с людьми.
– Но со мной-то ты подружилась.
– Да, – закатив глаза, она разводит руками и направляется к лестнице, ведущей в холл. – Ты.
– Что «я»?
– Ты это… ты.
– Кто бы мог подумать?
Она пожимает плечами:
– С тобой у меня получается ладить.
– А с остальными – нет? – я улыбаюсь сотруднику зала, когда мы подходим к стойке: – Два капучино, пожалуйста.
Харпер прислонилась спиной к вывеске бистро на стене, смазав название обеденного блюда – прощай, aglio e olio – и одергивает тренировочную юбку:
– Ты же меня знаешь.
– Да, в самом деле, знаю, – я кладу на стол две долларовые купюры и беру стаканчики, после чего бросаю на Харпер взгляд, говорящий: «Ты серьезно?»
– Ты милая. Честная. Отзывчивая. Бескорыстная, – я поднимаю бровь. – Мне продолжать? Потому что тебя ждет еще несколько прилагательных…
– Ладно, ладно.
Она отталкивается от стены, берет у меня из рук стаканчик и указывает на два свободных места вдали от балкона, с которого открывается прямой вид на каток внизу, под нами. Она знает, что я буду смотреть на Гвендолин, на движение ее ног на льду, представляя, как Уайетт лежит между ними, прямо между этими ногами. Меня пробирает ледяная дрожь. Мне приходится на секунду закрыть глаза и подумать о котятах, чтобы избавиться от этих образов.
Мы садимся. Харпер скрещивает ноги и потягивает капучино.
– Так зачем тебе моя помощь?
– Ты еще общаешься с тем парнем из школы, да?
Она смотрит на меня ничего не выражающим взглядом:
– Я общалась со многими парнями в старшей школе.
– Не помню имя, – я задумчиво щелкаю пальцами. – Такой высокий. С волосами.
Харпер моргает:
– С волосами? Серьезно?
– Да чтоб его… – я смеюсь. – Тот, который снимал все школьные видео. Который подретушировал твою фотографию для выпускного альбома. У тебя тогда был жирный прыщ.
– А, Хён!
– Точно! У тебя есть его контакты?
Харпер опускает стаканчик с кофе, но совсем немного, чтобы бросить на меня яростный взгляд:
– Он замазал мне прыщик, Ариа. Ты думаешь, что мы до сих пор общаемся?
– Значит, нет?
– Конечно, нет!
– Вот же ж… – я резко опускаю стаканчик и тру лицо. – Он мне нужен.
– Зачем?
Пока я рассказываю ей о своем плане, Харпер терпеливо слушает, и когда я заканчиваю, она испускает долгий вздох.
– Есть один вариант.
– Правда?
– Да, – она допивает кофе и встает. – Он недавно прислал мне свой номер в «Инстаграме», и, наверное, будет очень неловко, если я свяжусь с ним по поводу тебя, но я позвоню.
– Отлично! – я вскакиваю, в эйфории впиваюсь ногтями в ее руку и прыгаю вверх-вниз, пока мы идем к лестнице. – Скажешь мне после обеда, что да как?
– Скажу.
– Ты лучшая!
Харпер кривит лицо, когда я целую ее в щеку, но она позволяет это сделать. Думаю, только мне разрешается подходить к ней так близко. Харпер – моя лучшая подруга, я знаю о ней практически все, но почему-то никогда не понимала, почему она так боится любой близости.
– Ладно, – говорит она, мягко, но твердо отталкивая меня от себя и с облегчением опускает плечи, когда я отстраняюсь от нее. Она смотрит мимо меня в коридор. – Мне пора на лед, пока я не опоздала. До скорого, Ариа.
– До скорого.
Сейчас четверть пятого. Я сижу на качелях на склоне горы у тропы ютов. Это наше с Уайеттом место. Солнце медленно садится. Передо мной на снегу лежит зажженный фонарь, который я захватила с собой, рядом с рюкзаком, в котором лежат бутылки шампанского и бокалы. Я осторожно раскачиваюсь взад-вперед и протаптываю ботинками след на снегу.
Он не придет. А ведь я все спланировала до мелочей. Невозможно было представить, что что-то пойдет не так. Он должен был вернуться с тренировки в гостиницу в четыре часа, как было последние две недели, а на его кровати должен был лежать стикер, как те, что он раньше клал мне в шкафчик. В нем говорится, что я буду в том месте, где он впервые меня поцеловал, примерно в то время, когда он родился. 4:44 утра – спасибо за информацию, Камила. На самом деле наш первый поцелуй был довольно неромантичным, за сараем во время городского собрания, которое мы – извини, Уилл – пропустили. Но на третьем учебном году мы были здесь с классом, на этом склоне, и Уайетт всем говорил, что собирается жениться на мне потом, на этом самом месте, после чего Нокс рассмеялся и сказал: «Если ты это всерьез, возьми да поцелуй ее, ха-ха, ты все равно этого не сделаешь». Конечно, он сказал это просто так, как все мальчишки в таком возрасте, но вдруг рядом со мной появился Уайетт в штанах морковного цвета и сине-белой полосатой футболке и поцеловал меня в щеку.