Уайетт знает, что я имею в виду это место. Но его нет. Я пыталась ему звонить, но он не берет трубку.
Снег под ботинками скапливается в две кучки, когда я останавливаю качели и встаю. Не могу больше сидеть и ждать. Солнце садится, холодает, а мне совсем не хочется попасть в очередную бурю. Или столкнуться с гризли. Одной.
Когда я иду обратно по тропе ютов, мне очень грустно. Пикник в рюкзаке давит на плечи. Становится все темнее и темнее. Мне приходится несколько раз заново зажигать свечку в фонаре, да еще и подсвечивать себе путь фонариком мобильного телефона. По телу бегут мурашки, чем дольше я иду между темными деревьями. Отовсюду доносятся шорохи. Снег падает с листьев на землю. Каждые две секунды я вздрагиваю от внезапных звуков.
Проходит целая вечность, прежде чем я наконец возвращаюсь в машину. Я включаю подогрев сидений и еду в центр – холодные конечности, оцепеневшие мысли и пустота внутри, потому что я не знаю, что думать, не знаю, как себя чувствовать – разочарованно или сердито, грустно или тревожно, потому что, скорее всего, с ним что-то случилось. И тут мое сердце начинает колотиться, потому что… о, Боже, если с ним что-то случилось, я умру. Вдруг в голове возникает тысяча мыслей, и еще тысяча, и я уже думаю о том, чтобы поехать в больницу и спросить, не там ли он.
С колотящимся сердцем я останавливаюсь возле нашей гостиницы. Я выключаю двигатель, спешу через дорогу и вхожу в дом. Меня встречает мама, но я успеваю лишь судорожно ей улыбнуться, прежде чем ноги сами несут меня вверх по лестнице.
Я останавливаюсь перед номером двенадцать. Стучу, но никто не отзывается. Я нерешительно поворачиваю ручку. Я жду, что дверь будет заперта, но, к моему удивлению, она открывается с тихим скрипом.
В номере пусто. Хоккейная сумка Уайетта лежит на кровати. Рядом с его мобильным телефоном.
– Уайетт! – зову я, потому что он может быть в ванной. Но оттуда нет ответа. Неужели он забыл телефон? И если да, то где он сам? Может быть, как раз идет к нашему месту в конце тропы? Может, я с ним разминулась? Может быть, я вышла слишком рано?
Я прохожу через всю комнату и останавливаюсь у его кровати. Спортивная сумка лежит на моем стикере. Трудно сказать, заметил ли он его до того, как бросил сумку на кровать. Я нерешительно беру в руки его телефон. Я кручу его, не зная, стоит ли мне сделать то, что я хочу. За шесть лет наших отношений мне ни разу не приходило в голову, что я не могу ему доверять. Ни разу не возникло желания заглянуть в его телефон. Сейчас я ощущаю всю чудовищность того, что сделало со мной его предательство. От былого доверия осталась лишь разрушенная стена.
Несмотря на это, я не хочу быть такой. Я хочу хотя бы попытаться выстроить доверие заново. Дать ему шанс. Я бросаю телефон на матрас, но экран разблокируется от моего касания экрана. И тогда я смотрю на него, как на бомбу, не в силах пошевелиться, не в силах выдохнуть.
Я смотрю не на сам экран, а на чат WhatsApp. Видимо, он не закрыл его, прежде чем положить телефон.
Это чат с Гвендолин.
Сердце больше не выдерживает. Я не могу дышать. Рука дрожит, когда я снова тянусь к телефону.
Гвен: «С Днем рождения, Лопез!»
Уайетт: «Спасибо, Пирс!»
Гвен: «Зайдешь в закусочную?»
Уайетт: «Когда?»
Гвен: «Сейчас. У меня для тебя сюрприз».
Уайетт: «Какой?»
Гвен: «Если скажу, это будет не сюрприз, ха-ха. Той ночью, в Сильвер-Лейк, ты мне показал, что я могу тебе доверять. Теперь ты должен довериться мне».
Уайетт: «Уже иду».
Я буквально ощущаю, как кровь оттекает от лица. Я смотрю на текст, а губы беззвучно перечитывают одно и то же сообщение:
Той ночью, в Сильвер-Лейк, ты мне показал, что я могу тебе доверять. Теперь ты должен довериться мне.
Что случилось между ними на Сильвер-Лейк? Почему они встретились там посреди ночи? Черт, я схожу с ума. Дрожащим пальцем я прокручиваю чат. Она часто писала. Все время. Каждый день. Боже мой. Я пропускаю большую часть, потому что просто хочу знать, что произошло в тот чертов день в Сильвер-Лейк, пока вдруг не натыкаюсь на фотографию, которую ей прислал Уайетт.
На ней Гвендолин. Она делает пируэт на льду, за ее спиной гора Баттермилк, а над ней – звезды. Подпись на фотографии: «Великолепно, Пирс!!! Верь в себя».
Мне холодно. Хочется плакать, но слезы не идут. Просто не идут. Телефон выскальзывает из рук. Перед глазами все расплывается, а внутри меня что-то шевелится, что-то слишком уродливое, слишком темное, чтобы я могла это принять. Оно шепчет мне слова, которые я все это время знала: «Я не могу доверять Уайетту, когда речь идет о Гвендолин».
Дверь открывается. Я вздрагиваю, холодея от ужаса.
Но это всего лишь Камила. Она заходит в комнату. Увидев меня, она улыбается:
– Привет, Ариа. Уайетта ждешь?
Когда я ничего не отвечаю, а просто смотрю на нее с открытым ртом, она хмурится.
– Все нормально? – она переводит взгляд с меня на телефон Уайетта, лежащий на полу. – Что-нибудь случилось?
Только сейчас я начинаю соображать. По крайней мере, настолько, чтобы избежать этой ситуации.
– Нет. Все нормально. Просто… ничего. До скорого, Камила.
Борозды на ее лбу становятся еще глубже. У Камилы такой вид, будто она хочет меня остановить, но я мчусь мимо нее слишком быстро, чтобы она успела что-то сказать.
Я буквально выбегаю из гостиницы, пересекаю улицу, прохожу мимо прохожих, которые удивленно смотрят мне вслед, мимо Уильяма верхом на Салли, который зажигает газовый фонарь, и замираю перед витриной закусочной Кейт. Я потрясенно заглядываю внутрь, широко раскрыв глаза и приоткрыв рот. Любой, кто увидит меня сейчас, наверняка решит, что я сошла с ума, но я ничего не могу с собой поделать. Уайетт сидит в алькове «Закусочной Кейт». Напротив него сидит Гвендолин. Она что-то говорит, он смеется, немного застенчиво, несколько сдержанно, затем она берет его руку и сжимает ее, наклоняет голову, снова что-то говорит, с улыбкой, словно он самый прекрасный мужчина в мире и принадлежит только ей.
Позади меня сигналит машина. Уайетт и Гвендолин одновременно поворачивают головы, чтобы выглянуть на улицу. Они видят, что я смотрю на них, и Гвендолин отшатывается, отпуская Уайетта, словно обжегшись. На его лице отражается ужас.
И меня охватывает оцепенение. Ноги обмякли, может, от ходьбы, а может, и нет. Я совершенно спокойна, и меня это пугает. Как говорится, затишье перед бурей.
Уайетт распахивает дверь закусочной прежде, чем я успеваю войти. Он быстрыми шагами направляется ко мне.
– Ариа, – говорит он, берет меня за руки. Я забираю их у него и отшатываюсь. Его лицо заливает боль, – Ариа, дай мне все объяснить.
Я медленно опускаю руку в карман куртки и достаю флешку. Я вжимаю ее в его руку. Уайетт хмурится и переводит взгляд с флешки на меня.
– Ариа, что…
– С днем рождения, Уайетт.
Ни слезинки. Ни дрожи в голосе. Все очень твердо, уверенно и слишком спокойно, чтобы это могла быть я. Я оставила ему сообщение. Он знал, что я жду его на холоде. А он, несмотря на это, спокойно отправляется на ужин с Гвен. И проводит с ней ночь на Сильвер-Лейк. Фотографирует ее. И снова отдает предпочтение ей, а не мне. И я понимаю, что не могу этого вынести. Что одна эта ситуация уже настолько выбивает меня из колеи, что наши отношения уже никогда не смогут быть такими же, как прежде. Мы больше не Уайетт и Ариа, как раньше. Мы – Уайетт, Ариа и Гвен.
– Я видела фотографию, – говорю я совершенно спокойным голосом. – С Гвендолин на Сильвер-Лейк. Ты был там с ней. И ты с ней здесь, хотя тебя ждала я, с дурацким пикником и дурацким шампанским. Ты заходил в свой номер. Ты видел записку. Ты знал, что я жду тебя, но Гвендолин была важнее. Гвендолин понадобилось твое доверие, и, естественно, раз оно нужно Гвендолин, то, конечно, надо пойти. Несмотря на то, что я ждала тебя на гребаном холоде на гребаной горе. С меня хватит.
Я разворачиваюсь. Он идет за мной. Он хватает меня за руку, но я продолжаю идти. Он зовет меня по имени, но я не оборачиваюсь. И не слушаю. Я ничего не делаю, совсем ничего, только думаю о том, как иронично все это, как иронична жизнь, эта боль – она стихает только затем, чтобы снова усилиться, а ты все равно надеешься, собираешь осколки, режешь себя, продолжаешь, как ни в чем не бывало, лишь ради того, чтобы увидеть, как падает очередной бокал, и еще один, и еще, и вот уже повсюду осколки, ты хочешь их собрать, но знаешь, что не можешь, просто не можешь, все пропало.
И тогда ты сдаешься и падаешь, потеряв надежду, не обращая внимания на раны, не обращая внимания на боль, потому что знаешь, что они заживут, несомненно, но насколько уродливо? Сколько шрамов появится, прежде чем осколков станет меньше?
Слишком уродливые шрамы, которых слишком много. Вот что такое любовь. Вот что это такое.
Моя навеки
Прошло два дня. Вчера мы с Камилой уехали из гостиницы. Рабочие уже закончили ремонт, и причин оставаться не было.
Ариа исчезла с лица земли. Она заблокировала мой номер и не пришла на городское собрание. Когда я не на тренировке, я сижу на диване и смотрю на маленькое черное пятнышко на стене рядом с окном, которое раньше было комаром. Я поворачиваю в руках флешку, на обратной стороне которой написано: «Моя песня для тебя».
Сейчас как раз такой момент. Субботний вечер. Два часа назад мы играли с «Филадельфией» и выиграли. У Кейдена проходит большая вечеринка, на моем банковском счете лежит первый утопический платеж от «Аспен Сноудогс», а что делаю я?
Смотрю на останки мертвого комара.
Раздается скрип ступеней, и через несколько секунд в круглом арочном проеме появляется личико сестренки. Она упирается руками в кирпичи и раскачивается взад-вперед. Непривычно видеть ее дома вечером в выходные – на ней леггинсы и моя тренировочная толстовка, которая доходит ей до колен.