– Привет, – говорит она.
– Привет.
– Что делаешь?
– Ничего.
– Проверишь потом мое сочинение по испанскому?
– Если ты приберешь у себя в комнате.
Камила вздыхает так, словно я попросил ее отдать мне одну из своих почек. Пружинистыми шагами она пересекает комнату, забирается в эркер и обхватывает колени. Она смотрит на меня пустыми глазами.
– Что такое? – спрашиваю я.
Она опускает голову. Пряди из ее вьющегося хвоста падают на плечо.
– Я размышляю о том, как распределена сила в этом мире, как на физическом, так и на не физическом уровне.
– Чего?
Она кивает подбородком на мои руки:
– Эта штука управляет тобой.
Флешка расплывается перед глазами, когда я пропускаю ее сквозь пальцы.
– Вовсе нет.
– Да-а, видно же.
– Я готов посмотреть, что на ней, когда угодно, Мила. Я просто не хочу.
– Ну да, рассказывай. Конечно, хочешь, но ты трус.
Я фыркаю:
– Чушь.
– Ладно, суперзвезда хоккея.
Прежде чем я успеваю понять, что она задумала, сестра уже спрыгивает с эркера и выхватывает у меня из рук флешку.
– Давай наконец посмотрим, что на этой проклятой флешке.
Сердце уходит в пятки. Я вскакиваю:
– Мила, нет, подожди, отдай!
Но она уже подключила ее к USB-разъему телевизора и взяла в руки пульт.
– Это должно закончиться, – говорит она. – Мне уже два дня снятся кошмары об этой штуке.
И не только ей. Я стою на сером ковре с длинным ворсом перед журнальным столиком и смотрю на загорающийся экран.
Сначала ничего нет, только капюшон зеленой клетчатой куртки на двух бедрах, да взволнованный гул где-то на фоне.
– Давай, быстрее, – торопит кто-то на заднем плане. – Неважно, что он скажет, – это отличный материал для подведения итога года.
Краем глаза я замечаю, что Камила выглядит такой же растерянной, как и я, и тут камера внезапно поднимается.
Я задыхаюсь, понимая, что это за видео. И тут происходит удар. Сильный удар в солнечное сплетение, вот так запросто, хотя никто меня не трогал, потому что здесь никого нет, кроме Камилы, но мне так больно, что я задыхаюсь. Я пытаюсь перевести дыхание, пока меня катапультирует во времени. В самом деле, так и есть, формула проста: сегодня минус восемь равно… тогда это будет… черт.
Я в недоумении смотрю на свою пятнадцатилетнюю версию. Глядите, как я забираю микрофон у комментатора, который подводит итог года, и несусь по льду в зелено-белой майке прямо в центр. Я знаю, что сейчас будет. Этот момент навсегда запечатлелся в моем мозгу. Зрители на трибунах притихли, как мыши, и я помню, как в воздухе витало напряжение. На квадратном экране над головой, на котором обычно показывают игру в приближении, вдруг появляется мое озорное лицо, и я с самоуверенной ухмылкой поднимаю защитный козырек шлема. «Это был гол, Мур, – я издаю короткий, тихий смешок. – Так что, пойдешь со мной на свидание?»
Мой подростковый голос звучал совсем иначе. И я говорю не об одышке из-за только что прошедшей игры. Нет. Он беззаботный, расслабленный, словно у меня никогда в жизни не было невзгод, как будто на плечах нет висит груз ответственности, а голова не забита тревогами. Словно все легко и просто. В тот момент, когда я это осознаю, волосы по всему телу встают дыбом. Что со мной стало? Я с трудом узнаю мальчика на льду, который сейчас смеется, самоуверенно смеется, вытирая пот с правой скулы ладонью.
На экране появляется Ариа. Ее сердцевидное лицо появляется на экранах стадиона. Под правым глазом у нее нарисована зеленая цифра двенадцать, а на левом – большая буква «У» белого цвета. Когда она понимает, что ее показывают на экране, то качает головой и смеется, пряча лицо в ладонях, только чтобы снова его открыть, прижать ладони к уголкам рта и громко крикнуть: «Да!»
Если мне казалось, что я задыхаюсь, то я ошибался, потому что это было ничто, ничто по сравнению с тем, что я чувствую сейчас. По затылку разливается неприятное покалывание, и я то и дело пытаюсь вдохнуть, но в груди блок, боль при виде того, как мы были счастливы, как все было прекрасно без демонов прошлого, было только здесь и сейчас, каждый момент – это выброс серотонина, каждый вдох – эйфория.
Видео заканчивается, но это еще не все. На черном экране играет песня, и я сразу же узнаю, что это за песня, по первым звукам инструментов. Always Франсуа Кларка. Начинается слайд-шоу, одна фотография следует за другой, бесчисленные воспоминания о шести годах совместной жизни, пока она пытается сказать мне голосом Франсуа, что я всегда буду жить в ее сердце, всегда буду в ее мечтах, что я – тот, кто всегда был с ней, как бы она ни старалась это скрыть, что из-за меня ее сердце биться чаще, быстрее скорости света, и что я буду в нем навеки.
Слайд-шоу заканчивается. Я с трудом сглатываю.
– Уайетт, – Камила смотрит на меня. – Мне, конечно, всего семнадцать, и, может быть, я еще ничего не знаю о любви, но – maldito! – вы с Арией созданы друг для друга!
Я опускаюсь на диван, не чувствуя ног и рук.
– Она больше не хочет быть со мной.
– Она не хочет быть с тобой, потому что хочет огородить себя от боли!
Я глажу лицо потной ладонью и глубоко вздыхаю.
– Это невозможно, Мила. Если Ариа на что-то решилась, потребуется чудо, чтобы убедить ее в обратном.
– O meu deus, тогда дай ей это чудо!
Я выдыхаю сдерживаемый воздух, хватаюсь за волосы и тяну. Сильно.
– ДА КАК?
Камила бросает пульт мне в плечо. Он с глухим стуком падает на сиденье дивана рядом со мной.
– Борясь за нее, idiota!
– Она прячется, Мила. Не хочет меня слышать. Всех, кого я прошу с ней поговорить, она отшивает. И она заблокировала мой номер.
– Тогда напиши с другого!
Я моргаю:
– С какого другого?
– Ты же не серьезно, – с расстроенным видом она запрокидывает голову и снова смотрит на меня. – Ты маскировался под омара, писал ей месяцами, а теперь тебе и в голову не приходит притвориться Пакстоном?
– Пакстон, – бормочу я, и тут с моих глаз спадает пелена. – Ну, конечно. Я же могу позвонить ей от имени Пакстона!
– Гений.
Через миллисекунду я уже вскакиваю на ноги и роюсь в комоде в поисках мелкой SIM-карты. Отыскав ее и вставив в телефон, я открываю историю чата с Арией. Она в сети. От одного только этого, от ощущения ее присутствия у меня учащается пульс.
Пока я пишу, Камила выглядывает из-за моего плеча.
«Привет».
Проходит чуть меньше минуты, и Ариа отвечает.
«?»
«Зачем ты прислала вопросительный знак?»
Рядом со мной Камила раздосадовано вздыхает:
– Да чтоб тебя, Уайетт! Просто попроси ее встретиться!
«Странно, что ты мне вдруг пишешь».
Я на мгновение задумываюсь над тем, что она имеет в виду, пока не вспоминаю, что сказал мне Пакстон.
«Может, встретимся?»
«Зачем?»
«Я объясню, почему себя так фигово повел на вечеринке».
«Мне все равно, Пакстон. Прости, но я сейчас в любом случае не смогла бы ни с кем встречаться».
Моя утраченная надежда обретает новую силу. Камила с волнением хлопает меня по лопатке:
– О-о-о, вот видишь, ты ей до сих пор нужен!
Мои губы складываются в улыбку, когда я пишу ответ:
«Пожалуйста. Давай хотя бы все уладим. Иначе я от тебя не отстану».
Проходит еще одна мучительная минута. Затем:
«Ладно. Когда и где?»
Камила пищит:
– Да, детка!
Я пишу:
«На Сильвер-Лейк. Через час».
Самый трудный урок, который мне пришлось усвоить
Пока я жду, мне в лицо дует ледяной ветер. Я прикрываю туловище руками и переминаюсь с ноги на ногу, под ногами раздается равномерный хруст. Из сосны рядом со мной вылетает какой-то зяблик, раскрывает хрупкие крылышки и пролетает над Сильвер-Лейк. Снег медленно опускается и падает на мне на плечо, когда я слышу шаги позади. Они стихают, как только человек останавливается рядом со мной.
Его присутствие настолько мне знакомо, а запах настолько привычен, что мне даже не обязательно оборачиваться, чтобы узнать, кто это.
– Чего тебе надо, Уайетт?
– Я посмотрел видео.
Я безразлично смотрю на замерзшее озеро, на поверхности которого, как в зеркале, отражается свет звезд.
– Это уже не важно.
– Для меня это всегда будет важно, Ариа.
Чтобы сохранить самообладание, я концентрируюсь на ощущении пронизывающего холода на коже. Мы стоим рядом, не глядя друг на друга. Уголком глаза я вижу, что он спрятал руки в карманы куртки, и перед его лицом образуются белые облачка каждый раз, когда он выдыхает.
– Я тут кое-кого жду. Лучше иди, куда шел.
– Не могу.
– И почему не можешь?
Он глубоко вздыхает и поворачивается ко мне. Вдалеке пронзительно кричит сова.
– Я тебя хоть когда-нибудь подводил, когда мы договаривались встретиться?
– Мы с тобой не договаривались встретиться.
– И все-таки мы договорились.
В нескольких метрах справа от меня свет звезд освещает голову лосенка, выглядывающую из-под двух елей. Он осторожно шагает вперед, но когда протягивает свою еще хрупкую ножку и касается льда копытцем, то быстро отдергивает его и исчезает в укрытии деревьев.
Я с отсутствующим видом говорю:
– Я жду Пакстона, Уайетт.
– Пакстон – это я.
Только сейчас я поворачиваюсь к нему. И это больно. Видеть его лицо, такое изумительное и красивое, любимое, и Уайетта, который разрывает мне сердце.
– Ты что такое говоришь?
Уайетт ненадолго отводит взгляд в сторону, на озеро, на горные вершины на горизонте, а затем снова смотрит на меня.
– Ты переписывалась не с Пакстоном, Ариа. Это был я. Все это время.
Я долго смотрю на него, пытаясь осмыслить то, что он только что сказал. Его слова доходят до меня лишь постепенно, и когда я наконец понимаю, то могу лишь покачать головой.
– Чушь.