– Это не чушь, – Уайетт достает из кармана пиджака телефон. Он разблокирует его, и экран загорается. Я замечаю, как дрожат его пальцы, когда он протягивает его мне. Нахмурившись, я сосредоточенно смотрю на изображение, пока не понимаю, что это история чата. История нашего чата.
Словно в трансе, я протягиваю палец, прикладываю его к экрану и прокручиваю вверх.
Вот они. Все наши сообщения. Начиная с первого, от меня, в котором я пишу, что хочу узнать его получше.
– Невозможно, – бормочу я. – Это… ты украл у него телефон.
Уайетт сухо смеется, снова убирая смартфон:
– Ты правда в это веришь, Ариа?
– Мы же созванивались, – я уверенно выпячиваю подбородок. – Я бы узнала твой голос.
– Это был не мой голос и не голос Пакстона. Камила использовала приложение, чтобы сделать мой голос похожим на Джастина Бибера. Спроси ее, если не веришь мне.
Я моргаю. Много раз. Не может быть. Он несет абсолютный бред.
– Так ты хочешь сказать, что в костюме лобстера тоже был ты?
Он кивает.
– И ты все это время переписывался со мной, пока я на тебя злилась?
Он снова кивает. И вдруг меня осеняет. Странное притяжение между нами, когда мы сидели в темном алькове на вечеринке. Постоянное покалывание в животе, пока мы переписывались, говорили по телефону, или когда я думала о нем. Странное поведение Пакстона на вечеринке. Внезапное молчание, когда я разозлилась на него после того случая с девушкой в бассейне… Когда я перестала с ним общаться, когда мы с Уайеттом снова сблизились…
Горло сжимается, вытесняя воздух, и в то же время в нем образуется комок, слишком большой, чтобы я могла его проглотить. Время, проведенное с Пакстоном, было моей единственной надеждой, единственным доказательством того, что я могу забыть Уайетта. Что мое сердце способно биться для кого-то другого. Но никакого другого не было. С самого начала это был Уайетт.
В эту секунду на меня обрушивается все разом. Весь масштаб того, как на меня действуют обломки нашего прошлого. Я задыхаюсь, не в силах остановить рвущийся наружу ком внутри себя, не в силах остановить безнадежность, переходящую в слезы.
– Ты меня уничтожил, Уайетт. Ты уничтожил меня и на этом не остановишься.
Его глаза становятся шире:
– Ариа, я в жизни не хотел…
– Почему ты никак не остановишься? – рычу я. – Ты победил, чего тебе еще? Ты победил, потому что да, ты для меня единственный, и я, наверное, никогда не смогу тебя забыть и всегда буду помнить, как мне казалось, что я могу полюбить кого-то еще, когда на самом деле это все время был ты. ТЫ. ПОБЕДИЛ. ЯСНО?
При каждом слове я бросаюсь на него и бью его в грудь, и слезы капают с верхней губы, на кончике языка – соль, а где-то внутри меня порхает бабочка, которая забыла, как смеяться, забыла, как летать.
Которая забыла вкус солнечных лучей.
– Ари, – Уайетт останавливает мои кулаки, которые все еще бьют его в грудь. От его прикосновений моя кожа горит в том месте, где его пальцы смыкаются вокруг моих запястий. – Между мной и Гвен ничего не было. Она – моя подруга и поздравила меня с днем рождения, пока я ел в закусочной. На Сильвер-Лейк мы повстречались случайно. Та фотография – это… я сделал ее для нее, потому что она перестала верить в себя. Я даже рассказал ей о нас, и она обрадовалась. Поверь мне.
Мне тяжело дышать. Я чувствую, как дрожит подбородок, и снова, и снова сглатываю, чтобы сдержать слезы. Но безуспешно. Едва я двигаюсь, Уайетт тут же отпускает мои руки.
– Верю я тебе или нет, – это не играет никакой роли, – я медленно делаю шаг назад. Вытираю лицо предплечьем. Перевожу дыхание. – Это не имеет значения, потому что я больше не доверяю тебе, и именно поэтому мне так чертовски больно, потому что я впервые понимаю, что все в самом деле кончено, что последняя искра надежды угасла.
С его лица исчезают все краски. Он становится похож на призрака.
– Не говори так. Пожалуйста, не говори так.
Я снова сжимаю руки в кулаки, но вместо того, чтобы снова ударить его в грудь, я прижимаю их к бедрам.
– Что за отношения без доверия, Уайетт?
Он не отвечает. Его черты лица искажены потрясением, в глазах паника, сплошная паника, потому что сейчас он тоже увидел, что для нас надежды нет, он видит, как она умирает, и чувствует боль, больше, чем просто боль, потому что мы любили ее, эту надежду, так сильно ее любили.
– Именно, – шепчу я. – Никакие.
Бабочка внутри меня бессильно опускается на землю. Ее крылья еще несколько раз вздрагивают – она так хотела взлететь, так хотела увидеть облака, небо, жизнь и любовь.
Я поворачиваюсь и ухожу. На этот раз Уайетт не окликает меня. На этот раз он не пытается меня остановить.
Бабочка больше не шевелится.
Мы – страница, слова, поэма
Перед глазами расплываются теплые золотистые огоньки украшенных елей. Чем дольше я смотрю на них, тем сильнее ощущаю, как покалывает кожу.
Через неделю Рождество. Никогда еще мне не было настолько одиноко. Даже на Род-Айленде. Никогда.
– Эй, Ариа.
Я вздрагиваю. Рядом со мной появляется Гвендолин. Она сжимает в руках кружку, от которой поднимается пар. Ее черные волосы рассыпаются длинными пружинистыми локонами по слишком большому синему пуховику в уличном стиле. Гвендолин смотрит на меня, и на ее нежном лице появляется неуверенная, сдержанная улыбка.
Все внутри меня напрягается:
– Что тебе?
Она вздыхает:
– Я даже не могу винить тебя за то, что ты так на меня отреагируешь.
– Конечно, не можешь. Ты переспала с моим парнем, – я немного колеблюсь. – С моим бывшим парнем.
Чтобы отгородиться от ее присутствия, я смотрю на Пейсли и Нокса. Они стоят рядом с чудовищной фигурой оленя из коллекции Уилла, пьют глинтвейн и болтают с Леви и Эрин. Пейсли над чем-то смеется. Хотелось бы мне смеяться вместе с ними.
– Да, – говорит Гвендолин. – Переспала. И мне кажется, что пора бы нам уже об этом поговорить.
– Прости, но мне достаточно видео. Подробный рассказ из твоих уст, к сожалению, не входит в список моих желаний.
Я делаю шаг вперед, чтобы оставить ее и поехать к Харпер на Сильвер-Лейк, как вдруг пальцы Гвендолин смыкаются вокруг моего запястья. Прикосновение обжигает, как огонь. От него остается неприятное жжение. Болезненное.
– Подожди, Ариа. Просто выслушай меня. Пожалуйста. Нам надо поговорить. Мы ведь раньше были такими хорошими подругами…
– Ты трахнула моего парня. Да. Неожиданный поворот в сценарии. Кто бы мог подумать?
Она поджимает губы. Ее пальцы соскальзывают с моего запястья:
– Я была не в себе.
– А-а, – я вопросительно поднимаю бровь. – И ты это оправдываешь тем, что ты напилась, Гвендолин? Потому что, извини, но это не считается. Пьяная ты или нет, ты всегда понимаешь, что происходит, когда перед тобой внезапно оказывается член парня твоей хорошей подруги. В это время срабатывают сигналы тревоги, Гвендолин, громкие, визгливые, их невозможно игнорировать, так что не говори мне, что это было случайно, потому что ты выпила, это…
– Я не была пьяная.
Я перестаю что-либо понимать:
– Это не лучшим образом сказывается на твоих поступках. То есть, ты хочешь сказать, что приняла решение переспать с ним, даже будучи трезвой?
– Да. Нет, – Гвен проводит рукой по сморщенному лбу и качает головой. – Ариа, если честно, я сама не знаю. Если бы я знала, что со мной происходило, я бы сказала. Но все, что я знаю на сто процентов, – это то, что в тот момент со мной произошло нечто, чего я даже не понимаю. Это…
Она отводит глаза. Из ее груди вырывается дрожащее дыхание, и я вижу, как она тяжело сглатывает.
Хочу я этого или нет, но ее отчаяние настоящее. Она кажется совершенно убитой. Она не притворяется. Она кусает губу и смотрит на Силвер-Лейк. Ее ноздри раздуваются.
– Со мной тогда что-то случилось, Ариа. Что-то, что меня ужасно пугает. Ты первая, с кем я об этом говорю, и ты, наверное, думаешь, что я сошла с ума, не знаю, но мне кажется, что я была одержима.
Несколько минут назад я хотела просто уйти, но теперь я не могу перестать на нее смотреть.
– Одержима? В смысле, как демоном?
Гвендолин пожимает плечами. Черты ее лица искажены, как будто разговор со мной причиняет ей страшную боль.
– Я не знаю. Не совсем. То есть, это невозможно. Но воспоминания о том вечере, о днях, которые были до него… – к ружка в ее руках дрожит. – Я не контролировала себя. Как будто кто-то управлял мной извне. Об этом никто не знает, потому что никто не воспринимает меня всерьез. Все бы подумали, что я не в себе. Но страх, что это может случиться снова, парализует меня каждый день.
Только теперь она смотрит на меня. Ее теплые карамельные глаза встречаются с моим недоуменным взглядом.
Я не знаю, что сказать. Что думать. Я в жизни не ожидала такого ответа, и самое ужасное, что я ей верю. Достаточно увидеть, как она стоит, со страхом в глазах, с паникой на лице, пока она мне это рассказывает… Никто не смог бы придумать подобное.
– Ты не обязана мне верить, – говорит она. Ее мягкий голос перетекает в рождественский гимн, мелодия которого наполняет воздух. – На твоем месте я бы тоже не поверила. Но мне важно было тебе рассказать. Я должна была объясниться, и тебе нужно знать, что я бы никогда такого не сделала с Уайеттом, если бы я… – она колеблется. Задумывается. – Если бы я была собой.
Я моргаю. Быстро. И понимаю, что должна что-то сказать. Вместо этого я просто смотрю на нее широко раскрытыми глазами, отчего ей, вероятно, кажется, что я в самом деле решила, что она сошла с ума. Теплый свет фонарей подчеркивает легкий блеск в ее глазах. Гвендолин грустно улыбается, но затем снова пожимает плечами и отворачивается от меня. И лишь когда она начинает тяжело шагать в сторону леса, я постепенно прихожу в себя.
– Гвен!
Я иду за ней, и на этот раз именно я хватаю ее за запястье.
Она поворачивается и смотрит на меня. И мне самой не верится, что я собираюсь сказать ей следующие слова: