С тяжёлым вздохом я вхожу в гостиную и сажусь на спинку дивана.
– Тебе стоит принять это предложение, Гвендолин.
Я знала, что отец снова поднимет эту тему. И я понимаю, что он прав. Это единственный шанс, который у меня остался, иначе или начинать сначала или проиграть. Но…
– Я не могу. Папа, я одиночница. Всю свою жизнь ей была. И теперь клуб увольняет меня с возможностью оставить в качестве фигуристки в парном катании? Это как если бы Санта-Клауса внезапно попросили пустить незнакомца в свои сани, после того как его целую вечность прославляли за то, что он летал один.
– Гвендолин, прекрати свои ребяческие фантазии. – Отец откусывает от корки, и на его пальцах остаётся соус, но это его не волнует. Ничего не имеет значения, главное – Губка Боб. – Ты взрослая, так что оценивай ситуацию соответственно и держи свой неуёмный характер под контролем. Боже, ну что за притянутые за уши сравнения!
Его слова разбивают моё сердце и буквально лишают воздуха.
– Но я такая, папа. В этом моя сущность.
– Тогда измени свою сущность. Она действует мне на нервы.
Такое ощущение, словно Ансгар с размаху лягнул меня в грудь. Я невольно потираю её, ожидая почувствовать боль от прикосновения. Но она исходит изнутри. Прикусив нижнюю губу, чтобы скрыть, как дрожит подбородок, я медленно киваю.
Отец не обращает на меня внимания, и тогда я хватаю пульт и выключаю телевизор. Он продолжает таращиться на чёрный экран, в котором теперь отражается. Интересно, видит ли он то же, что вижу я? Осознаёт ли, насколько сильно меня подводит? Какую причиняет мне боль? Наверное, нет, потому что он не в силах даже смотреть на меня.
– Это ещё не конец, – шепчу я, но в полной тишине это звучит так, будто кричу. Отзвук моих слов теряется в едва уловимом потрескивании телевизора, работающего над разрядкой статического электричества. – Я могла бы вернуться в Брекенридж.
– Так ты никогда не продвинешься дальше. – Его голос звучит гнусаво. Неужели подхватил насморк? – Ты хочешь вечно топтаться на месте? Мы оба знаем, насколько ты амбициозна. Это не тот вариант, который тебе следовало бы рассматривать.
Я дёргаю за нить, которая торчит из вельветового дивана.
– Тогда можно попробовать в другом месте. Я могла бы поехать куда-то ещё и возвращаться домой. Гленвуд-Спрингс имеет безупречную репутацию. Если я…
– У нас нет на это денег, Гвендолин! – Отец бросает обкусанную корку обратно в коробку и резко встаёт, отчего шерстяное одеяло сползает на пол, и я замечаю, что на нём носки разного цвета. Один так вообще с дырой на большом пальце. – Испытательный срок влетит в копейку. Но тебя, конечно, такое не беспокоит. В конце концов, это мы отдали деньги, а не ты. Мы пихали все деньги, что у нас имелись, тебе разве что не в задницу, а ты никогда даже не задумывалась о том, насколько тяжело зарабатывать эти деньги!
У меня перехватывает дыхание.
– Папа! Это не так!
Игнорируя мой возглас, он лишь сильнее повышает голос:
– И теперь ты облажалась, пустила наши деньги на ветер. Но ничего страшного, ты считаешь, что всё не так уж и плохо. Найду себе что-нибудь другое, и пусть родители снова раскошелятся. Неужели ты думаешь, будто мы берём деньги из воздуха?
Я вздрагиваю от столь резких слов. Каждое из них подобно безжалостному удару тупым ножом, который снова и снова обрушивается на меня. Впрочем, боль, которую они причиняют, никого не волнует. Главное – пустить кровь.
А между тем отец продолжает, как будто ничего не замечая:
– Мы с твоей мамой всегда за всё платили. Мы не можем больше отдавать свои сбережения.
Чувствую себя оглушённой. Огонь в камине потрескивает, но не греет меня. Внутри не остаётся ничего, кроме пронзительного холода, разрывающего мои лёгкие. В глазах рябит, и я моргаю, буквально выдавливая из себя:
– Мы могли бы снять с моего счёта. – Эта мысль преследует меня уже несколько дней. Это последняя возможность, которая у меня осталась. Последняя капля надежды, которую я пытаюсь поймать, прежде чем она растворится и исчезнет в небытие. – Я отказываюсь от денег на колледж.
Отец раздражённо цокает и морщит лицо, как будто я всего лишь маленький ребёнок с фантастическими предложениями.
– Твой счёт пуст, Гвен. Там больше нечего брать.
Моё сердце на миг останавливается.
– Что? Пуст?
– Да. На нём больше ничего нет. Семь долларов или что-то типа того. – Отец смеётся, как будто это смешно. – Можешь взять, если хочешь.
От шока у меня покалывает в кончиках пальцев.
Порыв ветра швыряет тяжёлую снежную массу нам в окно. Глухой звук, подобно оплеухе, приводит меня в чувство. Я подскакиваю к отцу, который сейчас больше похож на бомжа, но всё равно сидит на диване и думает, будто он самый крутой. В этот момент я его ненавижу.
– Почему? – Мой голос дрожит, а когда я закрываю рот, чувствую, как мои зубы стучат друг о друга от ярости. – Что случилось с моими деньгами?
При виде его редеющих чёрных волос, морщинистого лба, большого родимого пятна на подбородке и вызывающего взгляда тёмных глаз, клянусь, я хочу ударить собственного отца.
– Налоговые платежи. Мелочи, о которых должны беспокоиться взрослые люди. Но, конечно, твоя ребяческая, как ты выражаешься, сущность не желает ничего этого понимать. – Он пожимает плечами. – Добро пожаловать в реальную жизнь, Гвен. Признай, что она тебя бьёт, и смирись с этим. Вот что происходит.
У меня отвисает челюсть. Моё горло парализовано и как будто чем-то плотно набито. Я ищу канат, который сдавил моё горло, но он невидим. На глаза безжалостно давит, чему я так же безжалостно сопротивляюсь. Ни за что на свете я не доставлю своему отцу удовольствия увидеть себя плачущей.
– Ниран, что здесь происходит? – шипит мама с противоположного конца комнаты.
Механически поворачиваю голову в её сторону. Она стоит на пороге, положив руку на дверную ручку, и смотрит на отца с искажённым от гнева лицом.
– Вы потратили мои деньги? – спрашиваю я, прежде чем он успевает ответить.
Мне нужно услышать правду от мамы. Отец может соврать. Я не верю ни единому его слову. А вот мама никогда бы не скрыла от меня правду.
Но когда замечаю, как гнев на её лице исчезает, сменяясь болью, которая разбивает её сердце, моё и все сердца в этом мире, я уже знаю ответ.
– Милая, мне очень жаль, – шепчет мама и, спотыкаясь, проходит в гостиную. Порывается взять меня за руку, но я отступаю, отчего в её глазах начинают блестеть слёзы. – Мне невероятно жаль, но по-другому никак не получалось. Налоги…
– Нужно откладывать с выручки, как делает любой другой предприниматель! – буквально рычу я.
А может, это стены вибрируют. Или мне кажется. Но в любом случае это чересчур. Исчезла последняя надежда. Неважно, как долго я буду искать, её просто нет. В одну секунду то, ради чего я трудилась всю свою жизнь, полностью обесценивается. Никаких скидок, никаких зимних распродаж, нет, всё даром, с днём рождения, только для тебя, Гвенни. Внутри меня воцаряется пустота. Хотя не совсем пустота, скорее водоворот эмоций. Очень тёмных, злых, которые кричат и пинаются, злятся и ненавидят. Вдобавок к ним раздаётся шёпот, который злобным тоном спрашивает, и как это я до сих пор не потеряла способность удивляться. Потому что провал, который называется «всегда вторая», преследует меня на протяжении всей жизни. Как я могла подумать о том, чтобы справиться с ним? Как могла подумать, что смогу затмить других, если я сама – тень?
Мама обзывает отца говнюком. В ответ он кричит, чтобы она убрала свою толстую задницу от телевизора, чтобы он мог снова включить «Губку Боба». Я стою посреди их воплей и чувствую себя плывущей под водой. Очень глубоко в толще. Там, где от давления закладывает уши. И медленно, очень медленно, подобно тому, как сухие хлебные крошки, брошенные в стакан с жидкостью, опускаются на дно, до меня доходит, что я не представляю, как следует поступить в сложившейся ситуации. Буквально за секунду я перебираю варианты, при этом думая о куче посторонних вещей.
Например, о людях, которые предсказывают будущее по яйцу, и для этого даже существует специальный термин – овомантия. Я даже прикидываю, не стоит ли поискать себе фрика, занимающегося овомантией.
Я думаю о шестистах пятидесяти шести мышцах в моём теле и о том, как они будут разочарованы, когда поймут, что годы их высокой работоспособности прошли зря.
Вспоминаю об Иоганне Вольфганге фон Гёте, которому потребовалось шестьдесят четыре года, чтобы закончить свою трагедию «Фауст». Эта мысль почему-то не отпускает меня. Мечется вокруг, как стая сельдей, и я думаю, что она сильнее меня. Словно следит за тем, чтобы вода вокруг меня исчезла.
Родители всё ещё спорят. При этом они снова и снова показывают на меня.
Я долго смотрю на них, но на самом деле вообще ничего не вижу. В какой-то момент я поворачиваюсь и ухожу в свою комнату. «Айскейт» отказался от меня. Оказывается, это можно сделать, всего лишь отправив письмо, и мне нужно принять данный факт.
Бинг Кросби прячется в своём домике. Он часто так делает. По-моему, это свидетельствует о том, что я ему не нравлюсь. Понятия не имею, почему. Я покупаю ему лучший корм. Он получает остатки экологически чистых овощей и кожуру из закусочной. Он бегает по дому весь день, когда никого нет, и я гуляю с ним, когда он позволяет. Мой кролик живёт как король в своём королевстве из опилок, которое всегда открыто. На самом деле, ему давно следовало полюбить меня. Поэтому мне иногда, очень редко, приходит на ум теория о том, что домашние животные становятся похожими на хозяев. Зеркальные нейроны.
Я думаю, что Бинг Кросби боится жизни. Скорее всего, он вообще понятия не имеет, как правильно жить, вот почему предпочитает оставаться в темноте. Там ему всё знакомо.
Мой кролик не выходит, когда я с ним разговариваю.
Да, Бинг Кросби, мы оба одиноки.
Пусть будет так.