Мои ноздри щекочет. Не нежно, не терпимо, а очень навязчиво. Это порядком мешает, поскольку мне очень хочется спать. Половину ночи я не сомкнула глаз, как будто на стимуляторах. Прекрасно понимаю, что это начало чего-то плохого, но, видимо, победив эмоции, в какой-то момент я всё-таки вырубилась. Час назад или около того. Считается, что этого недостаточно, чтобы прийти в хорошую форму, однако я чувствую, как внутри меня скачет маленький каучуковый мячик и отпружинивает от каждой мышцы.
Резко распахнув глаза, я обнаруживаю, что мне в нос попал волосок и убираю его с лица. Свет проникает сквозь жалюзи, освещая надкусанное печенье «Орео» рядом с моим ковриком для йоги. У меня нет кровати. Любой, кто заходит сюда и видит, что я добровольно сплю на полу, думает: «Ну это же Гвен, она странная, она вон что делает». Впрочем, мне это нравится. Я же не просто так лежу на деревянном полу без одеяла, подушки и прочего. Каждый вечер, устраиваясь в своём уютном жёстком уголке, я чувствую себя ближе к земле, жизни и даже в какой-то мере вселенной. Да, возможно, я странная, но действительно верю в существование некой связи. Что кто-то там слышит происходящее внутри меня, и мне не нужно ничего говорить вслух. Меня успокаивает эта мысль.
Схватив печенье, я засовываю его в рот. Пусть и лежало несколько дней, жёсткое и сухое, но оно мне нравится. Прислонившись спиной к обогревателю, я подтягиваю к себе ноги и провожу пальцами по тёплым пушистым штанам. Некоторое время я сижу, уставясь на свои толстые вязаные носки и размышляя, нужно ли вообще смотреть на часы или просто подождать, пока снова не устану. Чего не произойдёт, и я ни капли в этом не сомневаюсь. Если на улице светло, значит, уже больше десяти. На самом деле, данный факт должен бы вызвать шок. Не могу вспомнить, когда в последний раз сидела в закусочной и пила кофе позже шести утра. Только вот внутри у меня ничего не шевелится. Абсолютное безмолвие. Я ударяю себя в грудь. Ответа нет. Пусто.
Но потом ответ всё-таки звучит. Лёгкое «тук-тук» в мою дверь.
– Нет, – говорю.
– И всё же, – слышу в ответ.
Дверь открывается, и в комнату входит мама. На ней фартук в цветочек, а её хвостик выглядит куда аккуратнее, чем вчера. Я отказываюсь это понимать, поскольку вчера он смотрелся не супер, но сойдёт. Однако вчера ещё теплилась надежда. Сегодня же от неё остались руины. Сегодня всё кончено, а потому на голове моей мамы должен быть кошмар. Но это не так, напротив, всё в порядке. Даже шерстяные носки, такие же, как и на мне, только розового цвета, натянуты поверх джинсов скинни.
– Привет, – осторожно начинает она, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. – Завтракать будешь?
– Уже.
– В самом деле? – хмурится мама. – Я тебя не видела внизу.
– Рядом с корзиной для белья было ещё печенье «Орео».
– А-а-а. – На её губах появляется слабая улыбка. – Послушай, Гвенни, по поводу вчерашнего…
– Не желаю об этом говорить, – перебиваю я, внезапно обнаружив, что в груди всё-таки кто-то остался. Какой-то предатель, который не хотел и здороваться. Теперь этот идиот кричит мне: «Быстро меняй тему!»
Мама вздыхает.
– Вообще-то нам стоило бы. Ты же знаешь, как ужасно, когда что-то встаёт между нами.
Я бросаю на неё укоризненный взгляд.
– Тебе стоило задуматься об этом, прежде чем уничтожать мой счёт, не обсудив это со мной.
– Ты права, – соглашается она, стараясь избежать зрительного контакта. А потом, сжав губы, наблюдает, как Бинг Кросби ритмичными движениями высовывает голову из своего домика и прячет.
– В чём дело? Есть что-то такое, чего ты не хочешь мне говорить.
Мама качает головой.
– Ладно. Я сделала тебе бутерброд. Если проголодаешься, он внизу…
– Мама, прекрати! – снова перебиваю я. – Мы же всегда честны друг с другом.
Чуть поколебавшись, она бросает взгляд через плечо, прежде чем войти в комнату и закрыть за собой дверь. Её нервозность передаётся и мне.
– Послушай, Гвен. – Мама проводит рукой по спинке моего вращающегося кресла, как будто ответы на все жизненные вопросы находятся в жёлтой поролоновой подушке под потрескавшейся тканью. Наконец она садится, закидывает ногу на ногу и скрещивает руки. – Я отложила часть налогов с доходов, но…
Я хмурюсь.
– Но?
Мама вздыхает, и этот тревожный звук ощутимой тяжестью опускается на наши плечи.
– Твой папа потратил их. Я ничего об этом не знала.
– Что?
Она пожимает плечами и смотрит на свои руки.
– Я думала, деньги в безопасности, поэтому никогда не заглядывала на налоговый счёт. А когда налоговая служба захотела получить деньги, внезапно там ничего не оказалось. Ниран говорит, что они понадобились ему, чтобы помочь другу. Какому именно, он не признаётся. Как и не говорит, на что именно. Просто сказал, что это кодекс чести, и мы получим их обратно. – Её рот кривится. – Я бы никогда не тронула деньги на твой колледж, если бы не попала в столь безнадёжную ситуацию, Гвен. Ни за что.
Я смотрю на свою мать и не знаю, что сказать. Она такая открытая, такая красивая, такая умная, очень мудрая, добрая и любящая. Мне удивительно, как она может любить такого нарцисса, как мой отец.
– Мама, почему ты так поступаешь с собой? – тихо произношу я, опасаясь, что любой более громкий звук может напугать её нежную сущность. Сейчас она похожа на маленькую хрупкую птичку, в напряжении замершую на тонкой веточке. – Почему не уйдёшь от него? Ты же видишь, как он относится к нам обеим.
Молчание длится не более трёх секунд, а потом она отвечает:
– Это не так просто, Гвен.
– Конечно, просто, – возражаю я. – Вышвырни его, и готово.
– Гвен! Он всё ещё твой отец, не говори о нём так.
– Я буду говорить о нём так, как хочу. Даже будь Папой Римским, он был и останется мудаком.
Мама стискивает челюсти. Так заканчивается большинство разговоров, которые мы ведём о Ниране Пирсе. Мама жалуется на него, я озвучиваю своё мнение, но она не желает ничего слышать. Не хочет ничего знать. Каждый раз одно и то же: глухие уши и зависимое сердце.
– Как я уже сказала, внизу тебя ждёт бутерброд.
Она резко встаёт, отчего сидение стула приходит в движение, и покидает комнату.
А я веду напряжённую дуэль взглядов с Магнусом Бейном, верховным бруклинским магом, который во весь рост изображён на плакате у меня на двери. Я упорная, но он сильный. Он побеждает.
Взяв телефон, смотрю на часы. Они показывают начало одиннадцатого. Уже несколько минут, как в «Айскейте» наступил обеденный перерыв. Набираю Пейсли сообщение, в котором предлагаю сегодня встретиться. Ответ приходит немедленно.
Пейсли: Ты где????????
Я: В кровати.
Пейсли: Ты имеешь в виду свой бомжацкий коврик?
Я: Si.
Пейсли: Почему ты не на тренировке?
Я: Расскажу, когда мы встретимся.
Пейсли: Хорошо. Заберёшь меня? И можешь захватить из закусочной ролл с авокадо? Сегодня мне приснилось, как я плыву в бассейне, полном этих штук, с открытым ртом и прокладываю себе путь, поедая их.
Я: Твои сны принимают неожиданные формы. До скорого!
Загоняю своё авто на стоянку «Айскейта» и вынимаю ключ зажигания. Мотор издаёт короткое ворчание, и голос радиодиджея в колонках резко обрывается. Подняв ноги, скрещиваю их на сиденье, не очень беспокоясь о том, что остатки мокрого снега с ботинок намочат старую кожу. Я смотрю на прямоугольное здание ледового дворца так, словно впервые его вижу. Как будто только сейчас я по-настоящему чувствую, насколько чудесное это место. Почему я всё время принимала как должное возможность ежедневно ходить по серому линолеуму к раздевалкам и кататься на катке? Знай я, что моё время ограничено, каждое утро ползала бы по дворцу на коленях и целовала каждый сантиметр пола.
Двери открываются, и из них появляются Леви и Эрин с Пейсли на буксире. Они несут тренировочные сумки на плечах и над чем-то смеются, но я не слышу. Пейсли толкает локтем в бок Леви, и я внезапно чувствую себя обделённой. Я испытываю боль, но достаточно лёгкую, поскольку ощущаю в себе невообразимую радость. Сродни мании величия, она накатывает волнами и приукрашивает реальность. Я не в силах описать эту эмоцию, но она вызывает у меня настоящий прилив адреналина.
Заметив мою машину, Пейсли поднимает руку и машет мне. А после быстро обнимает парней на прощание, пробегает через парковку и бросает свою сумку в багажник. Широко распахнув пассажирскую дверь, с раскрасневшимися от холода щеками бросается на сиденье.
– Привет, лучшая подруга! – Она наклоняется над рычагом переключения передач и прижимает меня к себе.
Пусть и отвечаю на объятие, но внутри тысячей крошечных игл колет мысль, что это из-за неё я должна уйти. При этом внутри у меня нарастает эйфория, которую невозможно объяснить. Я чувствую себя так, будто выиграла приз. Как будто я влюблена, а парень затеял какое-то романтическое действо, достойное экранизации. Энергия бурлит во мне ещё сильнее, чем вчера. Я испытываю необходимость выйти из машины, бежать, карабкаться по горам, взобраться на крышу «Айскейта» и при этом громко петь. Это безумие. Окружающий мир воспринимается чудесным. Только вот когда подобные эмоции охватывали меня в прошлый раз, всё закончилось членом Уайетта внутри меня.
– Привет! – отвечаю я громко, радостно, живо.
– Ты не заболела, – хмурится Пейсли.
Я спускаю ноги с сидения, завожу машину и выезжаю со стоянки, при этом непрерывно постукивая пальцами по рулевому колесу.
– Твой ролл в бардачке.
– Слава богу!
Пейсли снимает перчатки, бросает их себе под ноги и жадно хватает завёрнутый в фольгу ролл. Упаковка потрескивает, когда её разрывают, а буквально секунду спустя салон наполняется ароматом авокадо, манго и соусом с карри.
– Рискуя тем, что Нокс сегодня и на метр не приблизится ко мне, я всё равно сожру эту чесночную бомбу.