Мы с Пейс бежим бок о бок, для равновесия вытянув обе руки. Поочерёдно переставляя ноги, я слышу характерный звук, с которым лезвие разрезает лёд. Он действует на меня успокаивающе. Как будто две нежные руки гладят мою гусиную кожу и шепчут, что я в безопасности, что я дома.
Через некоторое время я вздыхаю.
– Я понятия не имею, как всё отменить.
– Спроси у своего плаката с Магнусом Бейном, – хихикает Пейсли. Она выполняет моухок, чтобы двигаться спиной вперёд. – Как и во всех других случаях, когда ты не уверена.
– Эй! – Мой возглас заглушён потоками воздуха, поскольку я приступаю к выполнению заклона. Скрещиваю руки на груди и откидываюсь назад, направив взгляд в потолок. А затем начинаю всё быстрее и быстрее вращаться вокруг своей оси. Когда заканчиваю элемент и делаю чистый переход к выпаду, с нарочитой серьёзностью сужаю глаза. – Над Магнусом Бейном не шутят, Пейс. Никогда. Он это слышит. Неважно, где он. На твоём месте я бы поостереглась, потому что он может вызывать демонов и тому подобное дерьмо.
Пейсли громко смеётся, и этот чистейший звук въедается мне в душу.
Но внезапно её смех замирает так резко, что наступившая тишина отзывается тревожным сигналом в мозгу. Я даже запутываюсь в ногах и падаю на колени. Проползаю вперёд как минимум метр, прежде чем слышу, как Пейс сдавленным голосом произносит:
– О мой бог!
Я даже не пытаюсь встать, поскольку уже сгораю от любопытства. Нет времени ни на что, кроме как поднять голову и проследить за взглядом Пейсли.
И потом я падаю.
И потом я замерзаю.
И потом я больше не знаю, как дышать.
Я больше вообще ничего не знаю: ни как меня зовут, ни почему я здесь, ни почему сижу на коленях и, как собака, смотрю на парня, который входит в зал. Мне известно только одно. Одно, но со стопроцентной уверенностью.
Судьба решила меня как следует поиметь.
Лунный серп
– Оскар? – Голос Пейсли звучит откуда-то издалека. Чувствую себя закутанной в ватный тампон. Только вот вата не мягкая. Меня крепко обвивает колючая проволока. С каждым вдохом становится всё хуже. Она вонзается в мою кожу, оставляя небольшие колотые раны, которые кровоточат. – Я не знала, что он фигурист. А ты?
Я ошарашенно качаю головой, левой рукой вслепую нащупывая бортик. Когда удаётся найти, я опираюсь на него и встаю. Мои ноги как молоко. Я сознательно говорю «молоко», потому что пудинг имеет более плотную консистенцию, чем мои конечности в данный момент.
Снова смотрю на Оскара в надежде, что у меня галлюцинации. С каждым мгновением я всё сильнее желаю, чтобы он исчез. Однако он этого не делает.
Вряд ли он меня видел. Оскар сидит на красном пластиковом стуле и зашнуровывает коньки, как будто это самое обычное занятие в мире. Как будто он всю жизнь только этим и занимался. Как будто имел право появиться здесь и, словно миксер, хорошенько перемешать мою жизнь.
– Эй? С тобой всё в порядке? – слышу я голос пытающейся дозваться до меня Пейсли.
– Но рестлерам не место на катке, – бормочу я.
Пейсли хмурится.
– Оскар – рестлер?
– Да. Нет. Я имею в виду… бог.
– Он бог? – веселится подруга.
Резонный вопрос. Судя по тому, как на Оскаре сидит чёрная облегающая олимпийка от «Найк», подчёркивая каждую, даже самую незначительную, мышцу на его огромных бицепсах, он вполне может им быть. Мой взгляд невольно прикипает к его вишнёво-красным яблочным губам. Хотя, наверное, это странное сравнение. В смысле, ну что за словосочетание «яблочные губы»? Но я смотрю на него, вижу форму этих губ и думаю о сочных яблоках. О, небеса!
Я сглатываю.
– Что ему здесь нужно?
– Наверное, лечь на лёд и сладко поспать. – Увидев растерянное выражение моего лица, Пейсли пожимает плечами. – Если ты говоришь глупости, я тоже могу это делать.
Прежде чем я успеваю ответить, Леви и Эрин тормозят рядом с нами. Леви потирает руки в перчатках и делает выдох, после которого перед его лицом появляется облачко тумана.
– Все ли мы считаем, что сейчас происходит нечто странное?
– Это безумие, – киваю я.
Коньки издают скрежет, когда Эрин по дуге подкатывается ко мне. Он обнимает меня за плечи и притягивает к себе, продолжая смотреть в сторону Оскара.
– Уточни, моя дорогая. Безумие, что он здесь, или безумие, что он станет твоим партнёром? Если я правильно понимаю выражение твоего лица, то, похоже, и то, и другое. Лучше не пялься на него слишком долго, Гвен, иначе у тебя изо рта потекут слюни.
– Разве можно её за это винить? – Леви издаёт мечтательный стон. – Оскар – это как мистер Дарси. Даже находясь на расстоянии от него, все чувствуют эту ауру, слегка грубую и немного неприступную.
– И при этом невозможно горячую, – добавляет Эрин, одной рукой рассеянно поглаживая свою короткую рыжеватую щетину.
Пейсли прищуривается и переводит взгляд с него на Леви.
– Вы в курсе, что вы странные? Сами – пара мечты, но друг перед другом восхищаетесь другими парнями.
Откидывая со лба один из своих чёрных локонов, Леви ухмыляется.
– Правильно, Харрис. Мы вместе восхищаемся другими парнями. Это всё равно, что стоять перед тортом с кремом и делиться друг с другом желанием его облизать.
– Но Оскар не торт, – возражаю я, всё ещё не спуская с него глаз.
Тем временем он надел второй конёк и плотно зашнуровал его. С другого конца трибуны к нему пробирается мой отец. Моё сердце едва не выпрыгивает из груди. Я бы хотела, чтобы Оскар сидел там вечно, зашнуровывая коньки, лишь бы только ни за что не поднял глаза и не заметил меня.
– Гвен, – шепчет Эрин мне на ухо, – разве можно врать?
– Я не вру.
Он смеётся, вызывая у меня непреодолимое желание протащить его за рыжие кудри по льду.
Но в этот момент по залу разносится рёв Полины:
– Пейсли! – И моя лучшая подруга резко вздрагивает. – Какого чёрта ты там застыла? Это не «Море волнуется», двигайся!
Пейсли бросает на меня извиняющийся взгляд и убегает в противоположном направлении.
– Прости, Гвен, нам тоже пора. – Эрин похлопывает меня по плечу, не переставая довольно улыбаться. – Саймон может вернуться из туалета в любую минуту.
Я медленно киваю.
Леви обнимает меня за плечи и внимательно заглядывает в глаза.
– В такой момент мне бы очень хотелось держать тебя за руку. Ты это знаешь, Гвенни?
– Почему?
– Потому что ты выглядишь как побитая собака. Будь раскованнее, хорошо? Это просто парное катание. Ничего такого, чего бы ты уже не делала. Только вдвоём.
В ответ я мычу нечто невнятное и натянуто улыбаюсь. Парни убегают, и я внезапно остаюсь в одиночестве. Втыкая лезвия коньков в лёд, я представляю, что таким образом вышла на связь с другом. Тело сотрясает дрожь, и это не из-за пяти градусов мороза, при которых обычно мёрзнут зрители в зале.
Незаметно кошусь в сторону аварийного выхода. Я подумываю бежать по льду и благодаря набранной скорости исполнить такой прыжок через бортик, каким мог бы гордиться любой паркурщик, чтобы очень элегантно умчаться на коньках домой. Звучит заманчиво. Наверное, я бы так и поступила, но тут мой отец приблизился к Оскару. Я застыла, не в силах даже пошевелиться. Словно оловянный солдатик. Вполне возможно, я превратилась в лёд, потому что конечности онемели, стали холодными и твёрдыми.
Следующие несколько секунд проходят как в замедленной съёмке. Отец протягивает Оскару руку. Я замечаю счастье и радость в его улыбке, и это меня поражает, поскольку на меня отец смотрит в основном с насмешкой или раздражением. Оскар пожимает его руку, но при этом как будто касается моей собственной. Напряжённые нервы в моём теле покалывает, сильнее всего – в кончиках пальцев. Хочется растрясти их, но это невозможно, ведь теперь я – совсем забыла – ледяная скульптура.
Оскар тоже улыбается, и это хуже всего. Где-то внутри я чувствую болезненный укол, вспомнив момент на нагорье, когда лежала в снегу, и он так же улыбался мне. Даже ещё теплее. Немного по-другому, но тоже прекрасно.
Они с отцом перекидываются парой слов. Харпер проносится мимо, не сводя с меня глаз, но сейчас моё внимание приковано к трибуне. Сходя с ума от напряжения, я ожидаю неизбежного.
И вот этот момент наступает.
Продолжая что-то рассказывать Оскару, отец поднимает руку и оглядывает каток. Отыскав, он указательным пальцем показывает на меня.
Оскар прослеживает направление, всё ещё сохраняя горячую улыбку на лице, а после замечает меня. Его улыбка застывает. Сам он замирает. И моё сердце заходится в каком-то бешеном биении. Этакий жёсткий драм-н-бейс.
Вокруг меня как будто ничего более не существует. Всё исчезло, всё размылось, кроме Оскара. Его мальдивские глаза сияют под ярким светом потолочных светильников, резко контрастируя с чёртовыми тёмно-красными яблочными губами.
Может, он просто уйдёт? Может, засмеётся и скажет что-то вроде «ни за что, без меня, досвидос» и найдёт себе другой клуб? Или потребует другую партнёршу? Я твёрдо верю, что Оскар исчезнет в любой момент. Вот почему у меня едва не случается сердечный приступ, когда он внезапно выходит на лёд и направляется ко мне. Встречный ветер заставляет плясать пряди его волос, которые сверху растрёпаны и подстрижены не так коротко, как по бокам. Лицо Оскара не выражает ничего, когда он мастерски объезжает Пейсли, – почему он так хорошо катается на коньках? – и приближается ко мне. Я снова устремляю взгляд на аварийный выход, потому что внезапная мысль о побеге в стиле паркура кажется мне очень заманчивой.
Оскар тормозит передо мной. Между нами всего полметра. Я улавливаю аромат его одеколона. А ещё я чувствую запах своего страха. Интересная смесь. Одестрах.
Некоторое время мы просто смотрим друг на друга. Никто из нас не произносит ни слова. Вполне возможно, мы будем продолжать так вечно. Было бы неплохо. Молчание лучше лицемерного дружелюбия.
Но затем с его губ срывается хриплый смех.