Как моё сердце.
Как его сердце.
Почти синхронный пульс лезвий.
Наши глаза встречаются, янтарь встречается с прозрачным морским покровом над коралловым рифом. Мы понимаем друг друга без слов. Не знаю, связано ли это со льдом, из которого состоит вся наша жизнь и который связывает нас, но достаточно одного взгляда, одного взмаха ресниц, и мы одновременно поднимаем правую ногу, чтобы вращаться вокруг своей оси.
И вдруг вот она, его рука. Оскар обнимает меня, пальцами буквально прожигая дыру в ткани моего платья между пупком и третьим ребром. Тело к телу мы выполняем парный пируэт. Прикосновение обжигает. Я невольно втягиваю воздух, и тут же осознаю, что Оскар может почувствовать это рукой. Мир вокруг меня вращается. Ещё бы, я ведь на огромной скорости вращаюсь вокруг своей оси. Хотя, думаю, даже если бы я стояла неподвижно, словно стойкий оловянный солдатик, лёд в этот момент больше напоминал бы парусник, который качается на неспокойных волнах Тихого океана.
Абсурд какой-то. Мы быстро вращаемся, но ощущаю я всё как в замедленной съёмке.
Я пытаюсь сосредоточиться на подсчёте оборотов, когда чувствую, как Оскар мягко проводит большим пальцем по моей коже.
Можно с точностью определить, где. Пятая ребёрная дуга.
Можно с точностью сказать – пьянящее ощущение. Не хуже наркотиков.
Прикосновение длится недолго. Всего мгновение. Я злюсь, ведь если момент уже приукрашен эффектом замедленной съёмки, то почему бы не применить его именно в эту секунду?
«Потому что это не для тебя, Гвен. Ошибка в производстве, которую необходимо устранить. Это явно придётся вырезать».
Всё заканчивается так быстро, что в следующий миг я уже сомневаюсь, а не выдумала ли прикосновение. Совершенно точно это был недосмотр. Разочарование от этой уверенности настолько велико, что я начинаю неслышно хныкать.
По залу разносится резкий звук свистка.
– Что это? Вы хотите прокрутиться ещё сто кругов?
Голос отца заставляет меня вздрогнуть. Оскара – тоже. Я чувствую, потому что на долю секунды он кончиками пальцев впивается в мой бок.
– Гвендолин, – шепчет он, и внизу моего живота расплывается лава, хотя воздух вокруг ледяной, но даже моя кожа горит от холода. – Бильман. Сейчас.
Оскар отрывает пальцы от моей талии, и на десяти сантиметрах между животом и третьей рёберной костью становится пусто. Кожа до сих пор горит. Может, у меня случился ожог от обморожения? Или вернее будет ожог от оскарожения? Или ожог под названием «Гвен, ты всё профукала»?
Нужно избавиться от подобных мыслей, а это удаётся мне лучше всего, когда я целиком отдаюсь выполнению элемента фигурного катания. Это прекрасный момент. Существую только я. Всё остальное превращается в расплывчатый фон. Даже свет на потолке теряет свою резкость и растекается: множество тёплых жёлтых точек, которые подчёркивают очарование момента золотыми мазками.
Едва закончив выполнение элемента, с широкой улыбкой смотрю на Оскара.
Однако он мрачно уставился в пол.
– В конце концов, получилось хорошо, – произношу я, затаив дыхание. – Так ведь?
Он продолжает таращиться в пол, как будто не слышит. Но вдруг разочарованно качает головой и ругается.
– В этом нет никакого смысла! – Оскар устремляет взгляд в пространство за моим левым плечом. Похоже, реклама бензоколонки на бортике интереснее меня. – Давай закончим.
– Что? – хмурюсь я. – Почему?
– Потому.
– Мы не можем просто закончить, Оскар. Мой отец будет…
– Мне всё равно. В этом нет никакого смысла.
Я поднимаю руки в воздух только для того, чтобы опустить их.
– Что с тобой не так?
Оскар наконец-то смотрит на меня. Пылающий огонь в его глазах обжигает. Мне грустно, потому что весь этот жар высушивает его прекрасный океан.
– Какая разница?
– Нет, разница есть. Скажи мне, какого чёрта с тобой не так?
– Я… – Оскар проводит ладонями по волосам. Когда он снова их опускает, на голове у него дикий беспорядок. Выражение его лица причиняет боль. Может, ему, а может, и мне. Или нам обоим, или вообще никому. В любом случае, он выглядит растерянным. – В понедельник мы идём к Холмсу, и на этом всё.
Оскар собирается уходить, я и неосознанно хватаю его за руку. Оскар широко распахивает глаза, как будто я включила свет в тёмной комнате и поставила перед ним монстра. Я поспешно отпускаю его.
– Это твой способ прояснить ситуацию? Дерьмово вести себя, а потом свалить?
Мы секунду смотрим друг на друга. Наконец Оскар приближается ко мне. Сейчас он напоминает хищную кошку, которая готовится к нападению. Едва не мазнув щекой по моей щеке, Оскар наклоняется к моему уху. Когда он открывает рот, я чувствую прикосновение его нижней губы. Это похоже на первую секунду в ледяной ванне. Шок тела, особенно лёгких, поскольку на мгновение у меня перехватывает дыхание.
– Ты понятия не имеешь, кто я такой. Ты понятия не имеешь, откуда я и что я пережил. – Голос холодный, грубый и какой-то мёртвый. Очевидно, Оскар говорит о прошлом, с которым простился. – Так что не прилагай усилий, Гвендолин. И да, это мой способ. Совершенно точно мой способ. И если вдруг надеешься на горячего плохого парня из какого-нибудь романа, который внезапно изменится, встретив кого-то вроде тебя, ты чертовски ошибаешься.
Я снова чувствую его губы. На этот раз за мочкой уха. Оскар сделал это намеренно. Я резко втягиваю воздух. Смотрю на него. Снова раздаётся свист. Скорее всего, в помещении. Хотя, не исключено, что и в моей голове.
Отец кричит, чтобы мы продолжали, но мы не подчиняемся. У Оскара шрам рядом с глазом. Шрам в форме полумесяца. И веснушки на носу. А выражение лица абсолютно пустое.
– Я мало читаю, – беззвучно произношу. – Только про сумеречных охотников. Снова и снова сумеречные охотники, пока не выйдет новая книга, а потом всё сначала.
– А есть ли среди сумеречных охотников плохие парни, Гвендолин?
– Сколько угодно.
Оскар делает худшее, что может сделать в такой момент. Он ухмыляется.
И это меня добивает.
– Тогда ты знаешь, как это бывает. Я такой же, как они. Только без хэппи энда.
Движения Оскара, когда он скользит по льду, больше не кажутся плавными. Он подъезжает к двери в бортике, к которой с озадаченным выражением лица спешит мой отец. Но он недостаточно быстр, чтобы успеть за Оскаром. Проходит всего несколько секунд, и он исчезает.
А я думаю о полумесяце. На моём платье – отпечаток руки, который никто не видит, кроме моего сердца. Теперь оно бьётся в такт с лезвиями коньков.
Хочешь быть моим сумеречным охотником?
– Ты уверена, что с тобой всё в порядке? – Пейсли поворачивает голову в мою сторону, и её неаккуратный пучок трётся о деревянный фасад горнолыжного отеля.
Мы у Винтерботтомов, с удобством разместились в благоустроенном уголке на балконе гостевой комнаты. Это сбывшаяся мечта каждой девушки, которая в окошке поиска на пинтересте набирает «уютное зимнее место». Над нашими головами болтается гирлянда, которая до самых перил свисает с обшитой деревом крыши. Несколько свечей мерцают в декоративных стеклянных фонариках.
После того, как почувствовала себя подобно растоптанной по полу жвачке и Пейсли сказала, что Нокс на выходных будет на учебном семинаре в Колорадо-Спрингс, я с благодарностью приняла её предложение переночевать у них дома.
– Ниран выглядел взбешённым. Ещё немного, и у него бы пошла пена изо рта. Спорим?
– Ничего нового, не так ли? – Я слабо улыбаюсь и глубже заползаю под толстое шерстяное одеяло. – Всё хорошо, Пейс.
Она с подозрением смотрит на меня.
– Я тебе не верю.
Вечерний воздух окутывает мои пальцы ледяным покровом, когда я обхватываю бокал с шампанским. Я вглядываюсь в прозрачную искрящуюся жидкость. В елях за деревянным парапетом что-то шелестит. В ту секунду, когда я поднимаю глаза, мелкий, похожий на пудру, снег падает на землю, и маленькая птичка взмывает в тёмно-синее небо. Мои пальцы замерзают на бокале, пока я наблюдаю за быстро машущими крыльями. Это длится до тех пор, пока вечерняя тьма не поглощает их полностью.
– Я не смогу без Оскара.
– Ты имеешь в виду, в парном катании? – хмурится Пейсли.
– Нет. – Сделав паузу, я болтаю шампанское в бокале, а после делаю глоток. Жидкость пощипывает мой язык. Прекрасное ощущение. Такое настоящее. – Без него. Он… я не знаю. Мы встретились на Аспенском нагорье. Вроде это совпадение, но Пейс… – я рассеянно убираю одну из густых тёмных прядей за ухо и большим пальцем провожу по краю бокала, – клянусь, между нами что-то произошло. Я это почувствовала. Он казался милым и особенным, а я не могла перестать пялиться на него. Знаешь, у него такие губы, глаза и брови… И я подумала: «Блин, Гвен, наконец-то он настал, этот момент». А ведь я считала, что он никогда не настанет. Думала, книги и фильмы просто формируют у нас далёкие от реальности представления. Но, чёрт, повсюду был снег и ночь, ледяной воздух, духи и тишина. Похоже, я пропала с первого же взгляда, а теперь… – я тяжело вздыхаю, – … дерьмо всё это.
Мерцающие огоньки свечей попеременно погружают Пейсли в свет и тень. Распущенные пряди волос обрамляют её смущённое лицо. От удивления она складывает губы в идеальную «О», а потом спрашивает:
– Он тебе нравится?
Я киваю. Нет смысла отрицать. Меня часто раздражают любовные элементы в книгах о сумеречных охотниках, когда герой давно знает, что его привлекает какой-нибудь горячий ангельский сын или божественная девушка-оборотень, но он упорно не желает это признавать. Когда я вижу Оскара, в моём животе оживают тысячи бабочек. Вот до какой степени он мне нравится. Не больше и не меньше.
– Но он мудак, – отвечаю я. – Поэтому мне очень-очень быстро нужно побороть симпатию. – Я бросаю короткий взгляд на свою лучшую подругу и поднимаю брови. – Сколько у вас шампанского?
– Полный подвал, – смеётся она.
– Этого хватит, чтобы выбросить из головы одну загадочную супермодель?