– Ты был бы вечно… кем?
Он качает головой.
– Достаточно об этом.
– Оскар?
– Тебе холодно, – замечает он. – Ты дрожишь.
– Только чуть-чуть.
– В сумке есть одеяла. Или вернее… одеяло.
Оскар достаёт из сумки толстое лоскутное одеяло в горошек, поднимает мои руки и расстилает его на наших коленях. Тут же становится гораздо теплее, хотя я думаю, что дело вовсе не в одеяле.
– Спасибо, – бормочу я.
– Само собой.
Я наливаю глинтвейн, передаю термокружку ему и наклоняюсь, чтобы достать из футляра вторую кружку. Когда я её наполняю и делаю глоток, испытываю благодарность за то, что отвлеклась. И за то, что согреваюсь. И за то, что скоро сознание начнёт затуманиваться. Глинтвейн спасёт мир.
Некоторое время мы сидим молча. Слышно только мерное прихлёбывание, звон упряжи, когда лошади отряхиваются от снега, и шуршание сена, когда они зарываются в него мордами. Присутствие Оскара вызывает постоянное напряжение в кончиках моих пальцев. Я чувствую себя на соревнованиях, словно уже готова к старту и жду, когда назовут моё имя.
В какой-то момент Оскар нарушает тишину.
– Что случилось с твоим последним партнёром? Он сменился? Или… у вас не очень сложилось?
Я хмурю брови.
– Мой последний партнёр?
– Да. Я имею в виду, ты ведь уже давно в «Айскейте». Почему тебя назначили мне?
– Вот как. Я, ну… у меня не было партнёра.
Услышав мой ответ, Оскар тоже сдвигает брови.
Я вздыхаю.
– Я была фигуристкой-одиночницей. – Он смотрит на меня, явно сбитый с толку, и я нерешительно добавляю: – У меня всё сложилось не слишком благополучно. Ну, вернее, сначала было более-менее, но потом нет.
– Яснее, Хейли. Ты говоришь загадками.
Я делаю ещё один глубокий вздох.
– До прихода Пейсли я была номером один. Но она – исключительный талант. Я ни в коем случае не обижаюсь на неё и не держу зла. Она всю свою жизнь много работала и боролась за успех. Пейсли лучше меня, и это нормально. Но недавно «Айскейт» пересмотрел политику, и теперь будет поддерживать только двух фигуристок-одиночниц. Вот почему мне пришлось уйти. В качестве альтернативы мне предложили парное катание.
– Харпер тоже катается лучше тебя? – Он делает большой глоток глинтвейна. – Я наблюдал за ней и не могу сказать, что она демонстрировала особенно высокий уровень. Скорее средний.
Я разочарованно качаю головой и сжимаю пальцами термокружку. Будь она из пластика, я бы её раздавила.
– Нет. Но у родителей Харпер есть деньги, которые они охотно будут продолжать пихать в задницу «Айскейта».
Он кивает.
– А у твоих нет.
– А у моих нет.
– Дерьмово.
– Да.
Я чувствую, как Оскар вытягивает ноги под одеялом. А потом принимается водить пальцем по краю своей термокружки, прослеживая взглядом это движение.
– Я буду мудаком, если порадуюсь этому?
Наблюдая за тем, как над нами пролетает белая сова, я издаю тихий смешок.
– Зависит от того, какие у тебя при этом намерения.
– Довольно корыстные.
– Теперь ты говоришь загадками, Мистерио.
Он смеётся.
– Я уверен, что с тобой в качестве партнёрши доберусь до самого верха. Из-за Пейсли и Харпер ты чувствуешь себя побеждённой, но я чувствую себя победителем. Это же корыстно, не так ли?
Море городских огней просвечивает сквозь летящий ворох снежинок. Я прикусываю нижнюю губу, не в силах скрыть ухмылку.
– Как я сказала? Эгоистичный мудак?
– Если я правильно помню, это был «высокомерный мудак».
– Умник хренов.
Оскар уставился в свою кружку и улыбается, как будто глинтвейн рассказывает ему анекдоты. Я пялюсь на него и не могу оторваться, потому что выражение его лица в эту секунду прекраснее любого вида. В какой-то момент улыбка меняется. Она кажется отчуждённой, и мне интересно, какие мысли так на него действуют.
– Раньше я тоже не был парным фигуристом, – признаётся он.
Я моргаю.
– Нет?
Он качает головой.
– Никогда не учился этому. Всегда были только я и мои коньки.
– Я бы ни за что не подумала. Я имею в виду… настолько ты хорош.
Он смотрит на меня.
– Ну ты тоже.
– Да, но это только благодаря тебе.
– Забавно. То же самое подумал я про тебя. – Оскар делает последний глоток, ставит свою кружку в ноги и поднимает одну ногу на скамейку, чтобы повернуться ко мне. – Вместе у нас получится, Гвендолин. Олимпиада. Мы оба на вершине пьедестала. Золото для Америки. Ты можешь такое вообразить?
С одной стороны, моё сердце учащённо бьётся, потому что я чувствую его эйфорию. Он сидит совсем рядом. Нас разделяет всего пара сантиметров. Но с другой, я срываюсь и падаю в бездну без крыльев, без страховки, потому что в эту секунду Оскар, можно сказать, кричит мне в лицо, что я для него только это и есть – партнёрша по фигурному катанию. Его путь к успеху. Его надежда на крутой подъём. Именно это он мне и сказал. Он считает, что мы партнёры. Только так и никак иначе.
И пусть я это знала, но я так не хочу. Этот момент причиняет боль, хотя он слишком прекрасен, чтобы причинять боль.
Оскар – мой партнёр. Партнёры вынужденно близки. Каждый день. Каждую свободную секунду. Мы разделим наше будущее. Его лицо всего в миллиметрах от моего по многу раз в день, его руки по всему моему телу. Я буду ощущать его дыхание на шее, на ухе, на губах. Я буду теряться в его глазах, снова и снова буду постигать глубины, буду исследовать его страхи и чувствовать его беспокойство.
Мы будем ближе друг к другу, чем многие люди, которые находятся в отношениях, и это станет пыткой, поскольку всё во мне хочет большего. Всё во мне жаждет, чтобы его прикосновения, взгляды и слова касались моей кожи из-за того, что он хочет привести в движение моё сердце, а не номер нашей пары, который нужно подвинуть на более высокие строчки рейтинга.
Однако так не будет. Конечно, у нас будет пространственная близость, но не более того. Это, дамы и господа, последняя стадия мазохизма.
– Да, – тихо отвечаю я. – Мы оба. На самом верху, Оскар.
Я смотрю вниз на далёкую светящуюся долину, окружённую белыми горами и очарованную мерцающими в небе звёздами.
Оскар прослеживает мой взгляд и шепчет:
– Как красиво.
Я медленно киваю.
– Аспен похож на потрескивающий костёр в морозную ночь. Он окутывает теплом и спасает от замерзания.
– Да, но… я вовсе не это имел в виду.
Я чувствую внимание Оскара. Он настолько притягателен, что я уже горю. Поворачиваюсь к нему. Его губы приоткрыты. Оскар сглатывает. Я воображаю, будто слышу, как шумит Индийский океан, когда его глаза пробегают по каждому сантиметру моего лица. Снежинка приземляется на его бабочку. Белая звёздочка тут же тает на бордовой ткани.
– Ты похож на Гилберта, – шепчу я только потому, что нужно что-то сказать. Немедленно. Гилберт – первое, что приходит мне в голову в этот момент.
– Гилберт?
– Из «Ани из Зелёных Мезонинов». – Я сглатываю. – У тебя бабочка, рубашка и… шапка.
– Кто, чёрт возьми, такой Гилберт? – шепчет Оскар, медленно приближаясь к моему лицу.
Такое впечатление, что у меня вот-вот случится инфаркт. Стоит ли сказать Оскару, что происходящее сейчас – это уже «большее», а потому невозможно, ведь он был против? Или лучше заткнуться и просто наслаждаться моментом, рискуя тем, что он разобьёт мне сердце?
– Друг Ани, – бормочу я, не видя ничего вокруг, только губы Оскара. – Мальчик из… девятнадцатого века.
Тихий смех срывается с его губ, и я ощущаю его своими. Мурашки бегут по моим рукам, быстро распространяясь на всё тело.
– Он хорошо выглядит?
– Очень.
– А ты Аня? – интересуется Оскар, и наши губы на миг соприкасаются. Всего лишь едва ощутимое движение, но, клянусь, что-то внутри меня взрывается.
– Вряд ли.
– Жаль, – шепчет он.
Оскар наклоняет голову в стремлении преодолеть последний миллиметр между нами. Я закрываю глаза. Отключаю голову. Открываю сердце. Сжимаю в руках термокружку. Ожидаю большего.
А получаю Linkin Park и их «In the end».
Я вздрагиваю, оставшийся глинтвейн расплёскивается и попадает на лоскутное одеяло. Один подсолнух теперь красный.
Оскар моргает, как будто не осознаёт происходящее. Он до сих пор где-то в другом месте. Где-то между здесь и там. Я тоже только оттуда. Это было красивое место, но вымышленное. Реальность же сурова. Она не подыгрывает.
Оскар достаёт из кармана пальто телефон. Телефон, которого, по его заявлению, у него не было с собой. Вижу на дисплее девушку с кукольным личиком. На этот раз и имя тоже.
Брайони.
Оскар таращится на дисплей целую вечность, и я думаю, что его следующий поступок определит судьбу «большего». Он ответит? Или сбросит? Неужели Брайони важнее момента между нами?
Кто она такая?
Он переводит взгляд на меня и обратно на дисплей. Я замечаю нерешительность в его напряжённых чертах. Моё сердце ждёт с болезненным стуком.
– Прости, я должен ответить.
Надежда внутри меня оседает на землю, а ведь только что она парила в вышине. Она прыгала на батуте, который отправляет прямо в небо. Однако в последнем прыжке, самом высоком, она коснулась звезды и, загоревшись, упала на землю. Батутная сетка безжалостно порвана. Надежда провалилась в бездну.
Свободное падение. Никаких крыльев.
Оскар покидает повозку, и только после поднимает трубку. Без него под одеялом становится намного холоднее. Он удаляется и вместе со снегом уносится его тихий, успокаивающий голос. Хлопья нещадно летят ему в лицо, в рот, в глаза, но Оскар всё сносит. Сносит ради кукольного личика.
Я подливаю себе глинтвейна. Его телефонный разговор длится две с половиной кружки. В моём мозгу клубится лёгкий туман. Когда Оскар возвращается, мне уже нет до него дела. Как и до кукольного личика. Всё, что имеет значение, – это глинтвейн.
– Извини, – бормочет Оскар, но его голос звучит отстранённо, и причина тому вовсе не туман.
Волшебство только что растворилось в воздухе, и единственное, что покалывает, – это мои поддатые конечности.