Гвен не убирает руку, хотя момент уже давно перестал быть забавным. Она прикасается ко мне, и это серьёзно. Внезапно думаю, что Гвен – это пастельный цвет посреди зимы. И тут же мне хочется врезать себе за такие мысли.
Кладу ладони на её бёдра.
– Ты хочешь летать?
– Это кое от чего зависит.
– От чего?
– Будешь ли ты меня держать.
– Всегда, Гвендолин. – Я ухмыляюсь. – Всегда.
Гвен это, судя по всему, не убедило.
Заключая её в объятия, я уже знаю, что ничего не получится. В её глазах читается откровенная паника. Она смотрит в стороны, вверх, куда угодно, как будто ищет пути к бегству. Прежде чем я успеваю поднять её над головой, Гвен начинает дрыгать ногами. Лезвия её коньков оказываются в опасной близости от моего торса. Я всерьёз опасаюсь быть порезанным, поэтому ставлю её на ноги.
Гвен расстроенно зарывается руками в волосы и закрывает глаза.
– Дерьмо.
– Ещё разок?
Она открывает глаза и кивает.
Мы попробуем во второй раз. Я едва поднимаю её на полметра, когда Гвен инстинктивно ударяет ребром ладони по моему предплечью, словно собирается разрезать.
Раздаётся хрустящий звук, когда её коньки снова касаются льда.
– Что это был за жест?
– Это был… прости.
– Мы играем во «Fruit ninja»?
– Сорри, – повторяет Гвен. – У меня… была паника.
– У меня она тоже начнётся, если ты продолжишь в том же духе. – Я тру лицо. – Послушай, Гвен, я тебя не уроню. Понятно? Ни сегодня, ни завтра, никогда. Просто поверь мне.
– Конечно. Это же так легко – доверять.
– А всё, за что ты берёшься, должно даваться легко?
– А всё, что ты говоришь, должно быть фигнёй?
– Я не пойму, в чём проблема?
– Я… – Она поджимает губы и прячет глаза, играя с замочком на молнии куртки. – Меня просто всё бесит… Не знаю, ты, наверное, не поймёшь, но мне придётся по-настоящему бороться. Раньше было легко, удобно и привычно, а теперь нужно начинать всё сначала, и я ничего не могу с этим поделать. Это несправедливо. Разве нет?
– Конечно, Гвен. Конечно, это несправедливо. Но что ты собираешься делать? Сдаваться?
Мой вопрос злит её ещё сильнее. У Гвен вспыльчивый характер, а моими преимуществами всегда были уравновешенность и терпение. Я умею с такими ладить.
Гвен вскидывает руки вверх и ругается. Я жду, когда она успокоится.
– Конечно, нет, – наконец отвечает она.
– Хорошо. Тогда постарайся доверять мне. Иначе мы никуда не продвинемся.
Гвен дрожит, и вряд ли от холода, однако я понятия не имею, что с ней творится. Единственное, что я успел понять – я жажду её доверия. Обязательно. Хотя самое большое дерьмо в том, что я каждой девушке советую не доверять мне. Я не из тех парней, которые приходят, когда обещали. Я тот, кто сваливает посреди ночи и больше никогда не выходит на связь. Я тот, кого лучше просто не знать.
И всё же я говорю Гвен, что она может мне доверять. Какой в этом смысл?
– Ещё раз, – негромко решает она и оставляет в покое замочек на молнии.
Я кладу руки ей на бёдра и с размаха поднимаю её.
Гвен делает над собой усилие, и мы продвигаемся дальше, чем раньше. Она уже почти над моей головой, как вдруг начинает извиваться и визжать:
– Вниз! Вниз!
Испытывая разочарование, я ставлю её на лёд.
– Что мне сделать, чтобы ты мне доверяла?
Я ненавижу, когда она так на меня смотрит. С таким огнём в глазах, как будто хочет испепелить меня. Почти подпаливает кожу.
– Хм, с чего бы начать? – Она театрально разводит руками. – Может, перестанешь смотреть так, словно хочешь целовать меня без остановки, в то время как у тебя есть чёртова девушка?
– В этом и есть настоящая проблема, что ли? Не поддержка, а мысль о Брайони.
– Полная хрень, – шипит Гвен, но звучит тихо и неубедительно. Скорее как подтверждение.
Я вздыхаю.
– Слушай, у нас с Брай… – Я на грани того, чтобы рассказать правду, но тут внутренний голос начинает вопить, стараясь предотвратить признание. Он внушает, что оно станет очередным глупым поступком, который сблизит меня с Гвен, что противоречит моему плану. Брайони – это единственный способ держать Гвен на расстоянии. Единственный способ сохранить выстроенную стену и уберечься от неё. Я ненадолго прикрываю веки и делаю глубокий вдох, чтобы прийти в себя. – Это личное. А наши личные дела не имеют никакого отношения к парному катанию.
– Всё имеет отношение к парному катанию! – Черты лица Гвен искажаются. – Думаешь, это можно рассовать по ящикам и открывать то один, то другой? Типа сегодня мы шутим, так что выдвигаем ящик для шуток, а завтра мы снова держим дистанцию, так что нам нужен лоток для льда? Не выйдет, Оскар. Парное катание и личная жизнь – это две вещи, которые в нашем случае так тесно связаны, что лежат в одном ящике, в котором самая большая свалка носков.
– Это потому, что ты так к этому относишься, – отвечаю я. – Просто раздели.
– Я собираюсь…
– Чизкейк, это очень просто, – тихо произношу я. – А ты как раз хочешь, чтобы всё было просто. Я прошу не отдавать мне сердце, а лишь довериться в том, что я тебя удержу.
Она приближается ко мне и отчеканивает:
– Это одно и то же.
– В какой это вселенной?
– В любой. И не называй меня «чизкейк».
– Думал, тебе нравится.
– А я думала, что у тебя есть… губы.
Я смеюсь.
– Да ладно, правда? – Её лицо краснеет. Гвен это знает, и это ей не нравится. – Я тебя расстраиваю?
– Нет. Потому что между нами ничего нет.
– Нет?
– Нет. У тебя есть девушка. Ни в одном из ящиков между нами ничего не может быть, даже если бы их было пятьдесят.
– Замечательно. Ну тогда можешь мне доверять.
Гвен наклоняется вперёд и как будто собирается меня ударить. А после… бьёт меня. Серьёзно. В плечо. Я смеюсь. Она бьёт сильнее. Я хватаю её за запястье.
– Что там у вас? – разносится по залу голос Николетты. – Вы продолжите пробовать, или мы сначала посмотрим, какие прыжки можно использовать?
– Прыжки! – немедленно кричит Гвен, не отводя от меня глаз. Высвобождает руку и переводит свой взгляд на Николетту. – Лутц?
Наш хореограф кивает.
– Попробуем несколько, я сделаю заметки.
Оставшаяся часть тренировочного дня проходит в безмолвии. За исключением коротких кивков в качестве взаимного знака для синхронных прыжков. Мы практически не смотрим друг на друга. А ещё стараемся держаться подальше друг от друга. Но между нами пульсирует магнетическая сила, с которой нам не справиться, и мы оба это понимаем. Когда Ниран и Николетта наконец решают отпустить нас на сегодня, Гвен буквально мчится по льду и резко останавливается только у дверцы в бортике. В нескольких метрах позади неё в удивлении останавливаюсь и я.
– Привет, Джорджия.
Моя приёмная мать стоит в проходе между рядов. Яркие потолочные светильники оставляют золотистый отблеск на её смуглой коже. Поправив дизайнерскую сумочку, она встречает нас сияющей улыбкой.
– Привет, Гвен. Я была так рада услышать, что ты партнёрша Оскара!
Гвен застывает между мной и Джорджией, словно маленький олень между львом и пумой.
– Здравствуйте, миссис Аддингтон. – Её голос звучит дружелюбно. Даже немного благоговейно. – Большое спасибо. Я тоже рада, эм-м… очень.
«О, Гвендолин, как же хорошо ты врёшь».
Джорджия, кажется, в восторге. Она подходит ближе и кладёт руки на плечи Гвен, а в следующий момент крепко прижимает её к своей пышной груди. Не представляю, что и думать. Проходит целая вечность, прежде чем Джорджия выпускает Гвен из объятий. Да, это длится буквально целую вечность.
– Мы с Тимоти хотели бы пригласить тебя на ужин сегодня вечером.
Тревога! Тревога!
Не лучшая идея. Откровенно плохая идея. Она абсолютно точно противоречит своду правил в моей голове. Хотя бы потому, что правило всего одно: держаться подальше от Гвен.
– Эм-м… – мямлит Гвен. – Я, ну… да. С удовольствием.
Ей-богу, от этого не легче. Пока я пытаюсь тщательно закрыть все ящики замками, винтами и бронелентой, словно неудержимый вихрь, врывается Джорджия. Всё идёт прахом, замки ломаются, бронелента рвётся, ящики снова открыты. И что же я вижу в них?
Полнейший хаос.
Шрамы от ожогов
Четырнадцать тысяч четыреста секунд. Это ужасающе большое число, которое я потратила на подготовку к вечеру.
Конечно, я не считала секунды. Ну разве что несколько, но не все. В какой-то момент их стало слишком много, поэтому я просто загуглила, сколько секунд в четырёх часах, а затем очень долго лежала на коврике для йоги и таращилась в потолок. Теперь я знаю, что над карнизом живёт каннибал. Во всяком случае, выглядит так, будто госпожа косиножка издевается над себе подобными. Или же они просто делят друг с другом интимный момент за закрытыми шторами. В любом случае, это тревожит. Почти так же, как и факт, что я потратила четыре часа на размышления о том, как больше нравлюсь Оскару: с распущенными волосами или собранными? С тушью для ресниц или без неё, в платье-рюкзаке «Прада» или коктейльном мини?
И почему я вообще об этом беспокоюсь?
Меня расстраивает это не пойми что. Не знаю, как назвать происходящее. Я смотрю на Оскара и всё чувствую. Но он… понятия не имею. Это трудно описать. Он весь в напряжении, таком пульсирующем, злом и в то же время отчаянном. Я чувствую всё это, когда смотрю на него, но в то же время ничего не чувствую, потому что он так хочет. Мне бы выбросить его из головы, но вряд ли с Оскаром это сработает. Уверена, он появится, и всё пойдёт прахом. Вот такое чувство.
Раздаётся стук в дверь.
– Да?
Створка распахивается, в проеме появляется мамино лицо в форме сердца. Её длинные каштановые волосы завязаны в высокий хвост. Она одета в простые джинсы, рубашку и белые босоножки. Сейчас она словно олицетворение цветущей юности.
– Можно войти?
– Зависит от обстоятельств. Какая у тебя форма оплаты?