Протягиваю палец и нажимаю на кнопку звонка, мысленно отметив, что ноготь почернел от копоти.
Из-за двери я слышатся слегка приглушённые из-за ковра шаги. Вскоре дверь распахивается, и я чувствую себя беззащитным оленем в свете фар.
На меня смотрит Оскар. В льняной рубашке и серых подтяжках он снова похож на Гилберта из «Ани из Зелёных Мезонинов». Возникает желание сообщить ему об этом, почему-то мне кажется, что это не совсем уместно. К тому же Оскар уставился на меня и молчит.
– Я слишком рано? – спрашиваю я шёпотом.
– Твоё лицо. – Кажется, он в ужасе. – Гвен, что с твоим лицом?
Я ощупываю скулу кончиками пальцев. И почти сразу же убираю их, поскольку слишком больно.
– Это… ничего.
– Ничего? – Он оглядывается через плечо, делает шаг вперёд и закрывает за собой дверь. – Ты вообще себя в зеркало видела?
– Честно говоря… нет.
Он смотрит на меня и выдыхает:
– Тебя избили?
– Нет.
– Но твоя… о боже, а это что ещё?
– Что?
– Твоя рука! – Оскар хватает меня за запястье. Мне не удаётся отдёрнуть руку, поскольку он слишком быстр. Широко раскрытыми глазами он таращится на волдыри, потом снова на меня. – Гвен, что за хрень с тобой случилась?
– Не могу… дышать.
Оскару растерянно моргает. Чтобы прийти в себя, ему нужна секунда-другая.
– Ладно, пойдём, отведу тебя наверх, – произносит он уже спокойно, как будто происходящее в порядке вещей. А потом кладёт руку на мою поясницу и заводит меня в дом.
Я уже бывала у Аддингтонов. Здесь всё ошеломляет. Величественный дом иконы стиля и агента ЦРУ. Но сейчас я не обращаю никакого внимания на окружающую красоту. Сейчас я просто хочу плакать, убегать и вечно грустить.
– Джорджия и Тимоти в процессе подготовки, – тихо поясняет Оскар. – Через некоторое время домработница будет подавать ужин. А до тех пор мы будем вести себя так, словно тебя здесь нет.
Он шагает через открытую гостиную и поднимается по лестнице, каждую секунду оглядываясь через плечо, следую ли я за ним. Как будто боится, что я могу раствориться в воздухе.
Наверху наш путь проходит через своего рода коридор-мост. Слева и справа через перила проглядывает гостиная с диваном в углу и огромным обеденным столом. Позади них в небо вздымаются горы. Золотой свет ламп отражается в стекле, и это выглядит так, будто бы на заснеженных елях снаружи горят рождественские огни.
Тающий снег капает с моих подошв на серый пол. Я чувствую себя ужасно. Как злоумышленник, проникший в слишком красивый дом, который не предназначен для того, чтобы принимать кого-то вроде меня.
На западной стороне рядом с другой лестницей находится несколько дверей. Оскар ведёт меня в комнату, которая расположена посередине. Она просторная, обставлена деревянной мебелью в деревенском стиле. И красивая. Я замечаю, что телевизора нет, и это поднимает его ещё выше в моей внутренней игре под названием «Оскар на пути к сердцу Гвен».
Я медленно вхожу в комнату, и Оскар закрывает за мной дверь. Стены наполовину обшиты панелями из белого дерева, а сверху окрашены в светло-голубой цвет. В левом углу ниша, которую занимает кровать. По обе стороны от неё – панорамные окна, а с потолка свисает несколько лампочек Эдисона. Они рассеивают уютный свет на райский сад из серых подушек и уютного шерстяного одеяла, в то время как снаружи в окна летят снежные хлопья. Несмотря на боль, я словно загипнотизирована, а это всего лишь комната. И снова меня поражает контраст между средним и высшим классом. Если человек провёл всю свою жизнь в городе, где богатство есть в каждой второй семье, то со временем он должен бы к нему привыкнуть. Но даже сейчас, спустя столько лет, я до сих пор испытываю досаду, когда понимаю, что я не одна из них. Я каждый раз чувствую себя неполноценной и хочу принадлежать к их числу.
– Садись, – велит Оскар и указывает на кровать, но я ни за что этого не сделаю, иначе утону в его аромате, пропитавшем простыни, шерстяное одеяло, подушки и всё вокруг.
Вместо этого я прохожу через комнату к широкому креслу из серого бархата и опускаюсь в него. Неловко вытаскиваю ноги из ботинок, при этом моя ладонь ужасно болит. Носки мокрые, поэтому я засовываю их под бёдра, усаживаясь по-турецки. Ну хоть волосы наконец-то высохли.
Оскар садится на кровать, скрещивает ноги, вытягивает руки и опирается ладонями на матрас. Под льняной рубашкой хорошо различимы мышцы, и я не в силах отвести взгляд. Такое впечатление, будто это чёртовы магниты, а в моих глазах металл, который к ним притягивается. Между нами расстояние в два метра и море чувств.
– Сейчас тебе лучше? – интересуется он. – Дышать можешь?
– Не знаю.
– Короткий вдох, а выдох вдвое длиннее. Сосредоточься на этом. Считай секунды. Вдох, раз, два, выдох, раз, два, три, четыре. И ещё раз. Да, именно так.
Не знаю, как долго мы так сидим, пока я концентрируюсь на дыхании, а Оскар наблюдает за мной. Наверное, где-то вечность в кубе. Вот как это ощущается.
Однако… это помогает. Комок в груди рассасывается, а горло снова освобождается. Я открываю глаза и улыбаюсь Оскару.
– Благодарю.
– Без проблем, – тихо отвечает он и откидывается на матрас. Свет лампочек над его головой освещает Индийский океан. – Не хочешь рассказать мне, что случилось?
– Нет.
– Ладно. – Он чешет два красных рубца на шее. Сине-зелёный цвет его глаз становится более насыщенным. – Можно я… ничего, если я посмотрю, что там на твоей щеке?
– Зачем?
– Потому что она плохо выглядит. Я думаю, порез нужно помазать йодом.
– Порез? – Я снова ощупываю скулу и действительно, под самым болезненным местом чувствуется небольшая ранка. – О боже.
Оскар встаёт и подходит ко мне. Осторожно убирает мою руку с щеки, но я всё равно вздрагиваю, и вовсе не от боли.
– Не трогай, Гвен. У тебя грязные пальцы. Может воспалиться.
– О боже, – повторяю я.
Оскар опускается на колени, чтобы заглянуть мне в глаза. При этом его ладонь как бы между прочим ложится на моё бедро.
– Всё не так ужасно, если ты позволишь мне продезинфицировать. Я разбираюсь в таких вопросах.
Невольно смотрю на шрам в виде месяца рядом с его глазом, и это не укрывается от Оскара.
– Да. И здесь.
Оскар отпускает мою руку, чтобы сдвинуть подтяжки с плеча. Медленно расстёгивает верхние пуговицы и отодвигает воротник в сторону. Мне открывается длинный зарубцевавшийся шрам на плече. Грубые края позволяют сделать предположение, что рану зашивал непрофессионал.
Приоткрываю губы и, погружённая в свои мысли, протягиваю руку. Кончиком пальца, на котором нет волдырей от ожогов, провожу по шраму.
Оскар прикрывает глаза с таким видом, будто прикосновение причиняет ему боль.
– Гвен, не надо, – бормочет он.
Я убираю руку.
– Что с тобой случилось?
Оскар снова застёгивает рубашку.
– Если ты откроешь мне свой секрет, я открою тебе свой.
Немного посомневавшись, я всё же решаюсь.
– Это… мой отец.
– Что? – Его лицо вытягивается от изумления. – Ниран ударил тебя?
Я отрицательно качаю головой.
– Нет, он… он бросил в огонь мои награды. Одну мне удалось спасти. Он хотел пнуть её, но я закрыла её своим телом. А потом…
– Он бросил твои награды в огонь? – Оскар выглядит растерянным. – Почему?
По-хорошему мне следовало бы сказать правду. Раскрыть ещё один секрет. Но я не могу этого сделать. Я сижу перед самым красивым парнем в мире и моей вселенной, где есть две потерянные планеты и между ними целая чёртова галактика, и не могу заставить себя сообщить, что мы больше не сможем быть партнёрами по фигурному катанию. Не могу заставить себя, поскольку не хочу, чтобы это прекращалось. Я ещё не готова отпустить Оскара.
– Я сказала, что всему, что умею, научилась сама. Он не может вынести этого. Он нарцисс.
– Что это ещё за больное дерьмо, в конце концов?
На шее Оскара быстро пульсирует вена. Он со злостью сжимает губы, явно приходя в ярость. Глаза бешено блестят. Я жду, что они испепелят меня, но ничего такого не происходит. Момент длится довольно долго, пока Оскар наконец не выдыхает.
– Подожди минутку.
Он встаёт и исчезает в ванной комнате, которая прямо за стеной. Я слушаю, как сильный снегопад снаружи хлопает в стекло, пока Оскар не возвращается. Он кладёт на пол рядом с креслом ватные палочки, дезинфицирующее средство, две белые баночки, маникюрные ножницы и упаковку пластырей.
– Ты прям как врач.
Уголки его рта слегка подрагивают, когда он кладёт указательный палец на мою челюсть.
– Ты бы удивилась, чему можно научиться, когда ничего другого не остаётся. Посмотри направо.
Я послушно выполняю. Когда он дезинфицирует рану ватной палочкой, стискиваю зубы. На мгновение глаза неизбежно наполняются слезами. Автоматическая реакция организма. Приходится проморгаться.
– Теперь ты, – говорю я, когда он открывает и наносит йод на рану другой ватной палочкой. – Твой секрет.
Оскар откладывает ватную палочку в сторону и достаёт из упаковки полосу белого пластыря. Маникюрными ножницами отрезает кусок шириной с палец и примеряется к моей ранке.
– Если хочешь, я тебе расскажу, – бормочет он, приклеивая пластырь. – Но рассказ не будет приятным.
– Хорошо, – тихо отвечаю я. – Неприятный значит честный.
– Думаешь?
– Да.
Он легонько улыбается, разглаживая пальцем пластырь на моей щеке. Осторожно, почти нежно. Затем вздыхает, как будто на его плечи легла вся тяжесть мира. Настолько тяжело, что я хочу переложить её на себя.
Оскар берёт вторую баночку и, перевернув мою руку ладонью вверх, смазывает волдыри мазью от ожогов. Я задерживаю дыхание. Он сосредоточен на оказании помощи и не смотрит на меня, когда решается открыть свою тайну.
– Я вырос на улице, Гвендолин.
Повисает тишина, в которой слышно только моё глухое сердцебиение. Оскар нежно касается волдырей, это больно, но уже не так сильно. Похоже, его слова оглушили меня.