– Мхм-мхм… – Никакой другой звук не мог бы точнее выразить отсутствие у Тимоти интереса ко мне. Он поворачивается к Оскару. – Кстати, о гольфе. В конце следующей недели мы едем в клуб. Меня всякий раз спрашивают, когда же ты наконец появишься.
Оскар допивает последний глоток вина. Мне хочется облизать его ярко-алые губы, но это исключено, поэтому я просто на них смотрю.
– Круто, – равнодушно отзывается он.
– Но ведь всё в снегу, – говорю я. – Разве клубы не закрыты?
Лоб Тимоти покрывается глубокими складками.
– Ты никогда не играла в гольф?
Я моргаю.
– Играла. Ну, раньше, в старших классах. Мы несколько раз посещали клуб на уроках физкультуры.
Отодвигая пустую тарелку, Тимоти выглядит разочарованным.
– Со школой?
– Да.
– Почему бы тебе не пойти со своим отцом? В клубе можно завязать уникальные и ценные знакомства. Я уверен, если бы ты бывала там чаще, Холмс не выгнал бы тебя из одиночного катания.
– Тимоти! – предостерегающе произносит Джорджия.
– Извини, – говорит он. – Не хотел тебя обидеть. Я бываю слишком прямолинеен.
Горло снова сжимается, но тут я внезапно ощущаю руку на своём бедре.
Она большая. Тёплая. Это Оскар.
Он проводит большим пальцем по моим джинсам, и мне опять становится нечем дышать. Чего он хочет от меня? Дружбы с привилегиями? Почему он это делает? У него же есть чёртова девушка!
Отталкивая его ладонь, я чувствую неправильность своего поступка. Вроде бы делаю всё правильно, но неправильно.
Правильно и неправильно одновременно.
– Я хочу добиться чего-то благодаря своему мастерству, а не подхалимству, – с прохладцей в голосе замечаю я. – Кроме того, мой отец не состоит в клубе.
– Конечно, он состоит в клубе. – Тимоти наливает себе вина. – Я встречаю его там почти каждый раз.
Я в ошеломлении смотрю на него.
– Это невозможно.
– Ну если я говорю, – закатывает он глаза. – В следующий раз поехали с нами с Оскаром, и сама убедишься.
Оскар решительно отставляет свой бокал.
– Может, не будем сейчас об этом?
До меня никак не доходит смысл слов Тимоти. В голове шумит. Окружающее пространство размывается, в то время как в сознании раз за разом звучит одна и та же фраза «я встречаю его там почти каждый раз». А потом голос мамы, когда выяснилось, что мой сберегательный счёт пуст. «Ниран говорит, что они понадобились ему, чтобы помочь другу. Какому именно, он не признаётся. Как и не говорит, на что именно. Просто сказал, что это кодекс чести, и мы получим их обратно».
Сердце колотится в груди, в то время как в голове постепенно складывается полная картина.
У отца никогда нет денег, хотя зарплата тренера достаточно высока и вполне могла бы прокормить две семьи. А мама покупает дешёвые кроссовки в «Волмарте», потому что он снова и снова просит у неё денег до тех пор, пока у неё совсем ничего не остаётся. У родителей разные счета, поскольку когда-то так захотел отец, несмотря на то, что они женаты двадцать лет. Я почти никогда не вижу его вне тренировок. А он постоянно унижает мою маму и проявляет нежность только когда ему от неё что-то нужно. Человек с двумя лицами. Человек, которого я, возможно, и вовсе не знаю. Кто такой Ниран Пирс? И какого хрена он делает в этом гольф-клубе?
– Гвендолин? – словно издалека доносится голос Оскара, вырывая меня из потока мыслей. Я удивлённо поворачиваюсь к нему, совсем позабыв, что в гостях. Он выглядит обеспокоенным. – Всё в порядке?
Я моргаю. А потом смотрю на него и чувствую, как в душе закипает неистовая ярость. На Оскара, который творит с моими чувствами что захочет. На его богатую семью, которой я хочу понравиться и думаю, что не смогу. На Тимоти, который сделал моего отца ещё большей загадкой для меня. На деньги, которые управляют миром и разделяют людей на классы. Меня бесит, что бумага обладает властью над чувствами. Потому что это отдаляет меня от Оскара. В обществе и на льду. Но больше всего я злюсь на своё сердце, которое не может перестать нашёптывать имя Оскара. Ну и на жизнь, которая играет против меня.
Я в отчаянии.
Я просто, чёрт возьми, в бешенстве.
И мне здесь не место.
Мои руки дрожат, когда я вытираю рот салфеткой и кладу её на пустую тарелку. А потом отодвигаю стул и, поднявшись, прочищаю горло.
– Большое спасибо за ужин. Это было великолепно. Пожалуйста, передайте мою благодарность домработнице. Но теперь мне пора.
Джорджия удивлённо моргает.
– Уходишь? Вот так внезапно?
Оскар, нахмурившись, смотрит на свои руки.
– Мне очень жаль. Я не очень хорошо себя чувствую. Моя травма…
– О, ну конечно. Естественно. – Тимоти тоже выглядит застигнутым врасплох. – Если хочешь, возьми десерт с собой.
– Спасибо, не надо.
Оскар поднимает глаза, но я не в силах смотреть на него. При этом неплохо бы мне иметь в виду, что это может быть в последний раз. На льду больше не будет напряжённых взглядов. Нужно помнить, что это прощание, и наше будущее – походя кивать друг другу на улицах Аспена, может, время от времени улыбаясь, если всё будет в порядке.
Мне следует думать: «Прощай, Мистерио!» Вместо этого в голове вертится другая фраза. Только одна, совершенно сюрреалистичная, но окрыляющая: «В твоих глазах светятся чувства».
Попытавшись прогнать эти мысли, я поворачиваюсь и направляюсь к выходу. В тихом доме мои шаги звучат особенно громко. Напряжение пульсирует вокруг меня, тяжело ложится на грудь.
Я открываю входную дверь, выхожу на улицу и чувствую себя освобождённой. Низкие температуры режут кожу, когда я по снегу пробираюсь к машине. Уже кладу здоровую руку на ручку водительской дверцы, как вдруг слышу его голос.
– Подожди, Гвен. Подожди.
Я зажмуриваюсь и прислоняюсь лбом к дверце машины, чувствуя себя в ловушке. Разрываюсь между сердцем и разумом. Первое умоляет подождать, а второй категорически против. И это меня бесит.
Ощущаю прикосновение к обнажённому плечу, и его тепло разгоняет мурашки по коже. Я отрываю лоб от дверцы машины и поворачиваюсь к Оскару. Он стоит в этой своей льняной рубашке и подтяжках, мускулистый и похожий на Гилберта, и мне очень хочется, чтобы он стал моим Ноксом. Или моим Уайеттом. Хочется, взявшись за руки, гулять с ним по городу и целоваться под небом, которое окутывает нас мягким одеялом из волшебных снежинок.
– В чём дело?
– Я не могу, Оскар.
– Что именно?
– Вот это всё. – Я смотрю на его ладонь, которая лежит на моей руке. – Что бы это ни было, я не могу.
Оскар опускает руку, но, судя по выражению лица, он недоволен. Похоже, ему стоит больших усилий не прикасаться ко мне. Только вот я не знаю, что с этим делать.
– Мне очень жаль, если я сделал что-то не так.
– Нет. – Я на мгновение прикрываю глаза. – Просто ты прав.
– В чём?
– В том, что мы партнёры по фигурному катанию и не более того. Ты… – голос начинает дрожать, и я сглатываю, – это высшее общество, Оскар. Я к нему не принадлежу. И никогда не буду принадлежать.
– А кто сказал, что я сам такой? – Он кладёт ладонь на машину и опирается на неё. – Кто сказал, что я когда-нибудь стану таким только потому, что меня усыновили богатые люди?
– Это неизбежно произойдёт.
Он невесело смеётся.
– То есть моя индивидуальность настолько слаба, что ей с легкостью можно манипулировать?
– Я этого не говорила.
– Но подразумевала.
– Нет, я… – Я вытираю предплечьем мокрые снежинки со лба. – Почему ты стоишь здесь, Оскар? Зачем вообще обсуждать, что могло бы быть между нами, если у тебя есть девушка?
В его глазах отражается внутренняя борьба. Атмосфера между нами накаляется. Сейчас напряжение почти такое же, как после поцелуя. Оскар делает шаг ко мне. Я делаю шаг назад, спиной упираясь в дверцу машины. Вторую руку Оскар опускает справа от моей головы. Не спрятаться. Снежинка приземляется на его нижнюю губу. Порываюсь её слизнуть, но она тает. Я одновременно благодарна и разочарована. А Оскару, кажется, весело.
– Оскар, – шепчу я.
Вообще-то прозвучать должно было твёрдо. Напомнить, что мы в процессе разговора, а потому нельзя просто подойти, обнять и так возбуждающе на меня пялиться. Но вместо этого мой голос лишь усиливает возбуждение. Оскар наклоняется и тянется губами к моему уху. Я провожу кончиками пальцев по дверце машины позади себя, потому что мне требуется разрядка. Это не помогает.
– Оскар, – выдыхаю я.
И тут я слышу его хриплый голос у своего уха.
– Я открою тебе ещё один секрет. – Его влажные от снега губы опускаются ниже и касаются моей шеи, отчего у меня на миг перехватывает дыхание. Я жажду, чтобы он сделал так снова, но вместо этого Оскар снова касается губами моего уха. – Я солгал.
– Солгал?
Он хватает губами мочку уха, а я прижимаюсь задницей к машине и схожу с ума.
– Нет у меня девушки.
– У тебя… что?
Немного отстранившись, Оскар заглядывает мне в глаза. В них одновременно пылают чувство вины и страстное ожидание.
– Так ты лгал мне?
Его молчание вполне сойдёт за ответ. Я ошеломлённо смотрю на него.
– Почему?
– Потому что… – Момент страсти миновал, и Оскар тоже это чувствует. Он опускает руки, делает шаг назад и начинает чесать затылок. – Если я назову тебе причину, я буду… чёрт, я покажусь величайшим мудаком на свете.
– Говори уже, Оскар.
Он на мгновение прикрывает глаза и сглатывает. Когда снова их открывает, я вижу грустный щенячий взгляд.
– Брайони была… сложной. Я приехал сюда, чтобы начать всё сначала. И после случившегося на вечеринке я заметил, что ты…
Мой невесёлый смех перебивает его.
– Что я ненормальная?
– Нет, Гвен. – Он сводит брови на переносице. – Но тоже непростая.
На мгновение я теряю дар речи.
– И ты подумал, что воспользуешься предлогом, будто у тебя есть подружка, чтобы всё время получать от меня немножко, но не всё? Приятные стороны, но не тёмные?
Он вытирает лицо.