– Я сейчас положу трубку, Брайони.
– Если с этого момента ты не будешь держаться от неё подальше, клянусь, я прикончу её. Я не собираюсь мириться с тем, что она твоя грёбаная девушка!
– Пока.
– Подожди!
Мой палец уже завис над красной трубкой.
– Что ещё?
– Мне нужны деньги.
– Я недавно посылал тебе три тысячи долларов, Брай.
– И что? Тебя это парит? Теперь ты богат.
– Деньги, которые я зарабатываю на рекламе, поступают на тот же счёт, который открыли для меня Аддингтоны. Из-за моего… прошлого они проверяют мои расходы. Они не хотят, чтобы я опустился, Брай. И если я буду каждый раз снимать такие большие суммы и отправлять тебе через «Вестерн юнион», они рано или поздно спросят, куда деваются деньги.
– Ну скажи, что потратил на шопинг, – пожимает она плечами. – У вас одна рубашка стоит уже около трёх тысяч.
Я вздыхаю.
– Сколько тебе нужно?
– Пятёрку.
– Сотен?
– Тысяч.
Я столбенею.
– Пять тысяч?
– Да.
– Боже мой, на что?
Она прикусывает нижнюю губу.
– Брай…
– У нас с Тайроном появился новый бизнес. Если выгорит, скоро сможем по-настоящему грести бабло.
– Тайрон – больной ублюдок. На его руках кровь. Ты прекрасно знаешь, что он был причастен к расстрелу Шейна из машины прошлым летом.
Брайони скрещивает руки на груди.
– Тай не имеет к этому никакого отношения.
– Боже, Брай, – я хватаю себя за переносицу, – ты действительно настолько глупа?
– Завали хлебало.
– Почему ты с ним тусуешься? Это его квартира?
– Не каждый может позволить себе роскошный дом в горах стоимостью в несколько миллионов долларов, мальчик из Аспена.
Брайони делает странные движения челюстью. И я знаю, что означают эти спазмы. Она нюхала кокаин. Что-то внутри меня неприятно сжимается. Мне нужно мгновение, чтобы осознать, что это чувство вины.
Это моя вина, что она зависима.
Это моя вина, что она сидит на этом обгаженном матрасе, истощённая как мумия.
Это моя вина, что она тусуется с этим Тайроном.
Брайони едва достигла совершеннолетия, а выглядит как сорокалетняя шлюха. Из-за меня.
– Я дам тебе деньги, – киваю. – Пять тысяч. Но на этом конец, Брай. А взамен ты должна пообещать мне, что наладишь контакт со своими родителями.
– Да ни хрена.
– Ну тогда и бабла не получишь.
Родители в течение многих лет не видели её, и я целую вечность пытаюсь выведать информацию о них, чтобы сообщить о месте нахождения Брай и о том, что с ней случилось. Но она упорствует, не признаётся, какая из тысяч семеек Адамс в Нью-Йорке – её.
– Подожди. – Она закатывает глаза. – Я кое-что о них расскажу. Если тебе это непременно нужно. Но я не собираюсь с ними разговаривать.
Я колеблюсь.
– Хорошо.
– Ладно. В общем, они дипломаты. Оба.
«Дипломаты? Твою же мать. Это могло бы помочь разыскать их и рассказать о дочери».
– Окей.
Я уже собираюсь повесить трубку, когда Брайони наклоняется ближе к экрану.
– Ах да, Оскар, знаешь что? Я всё равно порву жопу твоему милому четырнадцатому номеру. Невозможно прикоснуться к звезде моей жизни и не обжечь пальцы.
«Ох, Брайони».
Она отключается.
Я блокирую телефон, и теперь на дисплее отражается моё лицо.
Я не знаю, что делать. Понятия не имею, как сблизиться с Гвен, не привлекая внимания Брайони. Она похожа на обезумевшего покемона, которого привлекают мои феромоны. Я ни в коем случае не хочу, чтобы Гвен встретилась с ней. Я ни в коем случае не хочу, чтобы Гвен сталкивалась с моим мерзким прошлым.
Но как мне это устроить?
Остаётся только надеяться, что Брайони блефует. Но чем дольше я смотрю на своё отражение в телефоне, тем отчётливее осознаю неприглядную истину. Когда дело касается меня, Брайони не будет блефовать. Это означает, что я могу приблизиться к Гвен только во время тренировок, но не более того. Снова эти многочисленные ящики. Снова хаос.
Рано или поздно это погубит меня.
Когда ты смотришь на меня глазами цвета океана
– Это не его дело. – Помидор выскальзывает из багета на тарелку Пейсли. После тренировки мы отправились пообедать в закусочную. Пейсли смотрит на Леви широко распахнутыми глазами. – Скажи, что я сейчас неправильно тебя поняла. Пожалуйста.
– Не-а. – Леви откидывается на спинку потёртой кожаной скамьи и смотрит в окно. Некоторое время он наблюдает за Уильямом, который взбирается по прислонённой к колокольне лестнице и перебрасывает разноцветные рождественские гирлянды вокруг одного из выступов. – Он сказал мне об этом после тренировки.
Мама принесла мне картошку фри, но я к ней не притрагиваюсь. Вот уже две недели я почти не обращаю на неё внимания и разговариваю только при острой необходимости. А что ещё мне остаётся после того, как она, конечно же, простила отцу приступ ярости и продолжала защищать его, утверждая, что мне не стоило бросаться на кубок. Отец собирался ударить только по нему. Да, боже мой, такое случается. Дочь получает ногой по лицу. Ничего ужасного. В конце концов, её вина, что она попалась на пути.
– Его заявку на участие в «Большом брате» одобрили? – Я моргаю. – С Шекспиром, адаптированным для пальцев ног?
– Ага, – фыркает Леви. Оторвавшись от Уильяма, он угрюмо смотрит в свой стакан с холодным чаем. Его иссиня-чёрные пряди падают на бледный лоб. – И ради этого он хочет отказаться от участия в Skate America. Заявил, что мы были там много раз и что у нас будет возможность участвовать в нём каждый год. Но «Большой брат» – это ярчайшее событие его жизни. Такое бывает только раз.
– Но каждый зачёт приближает вас к заветной цели, – возражает Пейсли. – Вот ты хочешь поехать на Олимпиаду. Мы все этого хотим. В прошлом году вы заняли первое место. Вы близки к тому, чтобы добиться успеха. Эрин отбросит вас далеко назад, если вы не выступите на Skate America в следующем году.
– Я в курсе, Пейс, – хмурит брови, Леви сдвигая выше на нос очки в роговой оправе. – Оттого, что ты сыплешь соль на рану, пользы не будет.
– Я не хотела, – бормочет она. – Мне очень жаль. Просто это так…
– Дерьмово, – завершаю я фразу, и она согласно кивает.
Леви поднимает голову и смотрит на меня.
– Чёрт, Гвен, прости. Я очень тебе сочувствую и могу себе представить, как сильно эта тема причиняет тебе боль. Блин, извини. Правда.
– Ничего страшного. – Я вяло ковыряю картошку. Мой желудок урчит, но я отказываюсь её даже пробовать. Прежде всего потому, что мама всё время на меня поглядывает и воспримет это как предложение перемирия. – Я почти и не думала об этом.
Пейсли морщит лицо.
– Не ври нам, Гвен. Мы видим, как сильно ты переживаешь из-за того, что больше не выходишь на лёд.
Леви кивает.
– Последние две недели ты выглядела как безмолвная тень. Честно говоря, время от времени я тебя побаивался.
– Как мило.
Он вздыхает.
– Я просто хочу снова увидеть твою улыбку.
Я качаю головой и отвожу глаза. Взгляд невольно останавливаются на маме, которая стоит на стуле спиной к нам и украшает закусочную бумажными ангелочками и мишурой. Музыкальный автомат играет «Last Christmas», и отовсюду на меня ухмыляются толстые фигуры Санта-Клауса. Через десять дней сочельник, а у меня ещё никогда не было менее праздничного настроения, чем в этом году. Наверное, оно приходит только к тем, кто счастлив, поэтому меня бесцеремонно обошло стороной. Как будто подумало: «О, вот и Гвен. Убирайся поскорее, пока этот Гринч в юбке не испортила нам настроение».
Оскар по-прежнему каждое утро приходит в закусочную. Он помог маме повесить за стойку зелёную блестящую гирлянду на мерцающую розовую неоновую вывеску «Хот-доги, гамбургеры, молочные коктейли». Папа наконец-то заменил сломанную лампочку снаружи. «Закусочная у ейт» снова превратилась в «Закусочную у Кейт».
Сейчас он ведёт себя как любящий ангел. Даже отвёл меня к врачу, которому объяснил, что я обожгла руку в результате несчастного случая, поджаривая маршмеллоу на костре. А в заключение удивил меня представлением «Дисней на льду» в Колорадо-Спрингс. Вообще-то я не хотела, но… внутренний ребёнок во мне тогда не смог отказаться. Моя рука с тех пор зажила, но глубоко в душе ожоги остались. И теперь по возможности я избегаю своего отца.
У меня вошло в привычку ставить будильник на четыре часа утра и тренироваться на озере Силвер. Для себя. Когда возвращаюсь, я издалека вижу Оскара в большие окна. Вижу его улыбку. Вижу, как будто он стоит напротив и ослепляет меня ею. Вижу его сияющие глаза такого необычного цвета, полные губы, мускулы, лицо…
Только вот я не иду к нему. Просто сажусь в машину и наблюдаю за ним. Знаю, это немного жутко, но кажется, меня это постепенно исцеляет.
Каждый день я с отчаянием жду ответов на мои заявки в университеты. Я молюсь Иисусу и Будде, и как их там всех зовут, умоляя дать ещё один шанс моему будущему. А по вечерам я сижу на коврике для йоги и рассказываю вселенной, что сожалею о своём странном поведении в прошлом. Собираюсь с мыслями и объясняю, что понятия не имею, что происходило со мной в часы эйфории, что ни одного совершённого плохого поступка я не хотела. Я отдаю всю себя высшим силам, полностью открывая свою уродливую, резкую и опасную сущность, потому что хочу жить.
Я ничего не могу поделать, кроме как надеяться, что этого окажется достаточно.
– Как дела? – спрашиваю я, хотя на самом деле не желаю знать ответ.
Но с тех пор я узнала, что любовная тоска – бесчувственная сука. Она укореняется в сердце и заставляет снова и снова приносить боль в дом. Когда смотришь на человека. Когда изучаешь его фотографии. Когда интересуешься, как у него обстоят дела. Когда слушаешь грустные песни о любви и рыдаешь. Всё вокруг видится в мрачном свете, слова западают глубоко в душу, а потом ты рыдаешь ещё сильнее, пока не засыпаешь совершенно опустошённым и затуманенным.