– Ты имеешь в виду свои слова о том, что я самая светлая из всех?
Он кивает.
– Но, Оскар, – я едва сдерживаю улыбку, – эти слова совсем не весят тонну. Ты в курсе?
Я захлопываю дверь и направляюсь к дому.
– А сколько? – кричит он, опустив стекло.
Я поворачиваюсь, когда моя рука уже на дверной ручке, и хмурюсь.
– Сколько чего?
– Сколько они весят?
Теперь уже я улыбаюсь. Только грустно.
– Почти столько же, сколько мой сложный мир, который лёг на твои плечи.
Оскар больше ничего не говорит, и я вхожу в дом.
В моей комнате на столе стоит мой любимый салат из закусочной. Я опрокидываю его в клетку Бинга Кросби и ложусь на коврик для йоги. Нужно позвонить Николетте, но вместо этого я в окно наблюдаю, как небо мягкими волнами посылает на землю белые хлопья.
«Как мягко, – думаю я. – Как красиво».
И так светло.
Говори мне непристойности
– Хорошо получилось, – кивает Гвен после удачного парного пируэта. – Боже мой, правда хорошо получилось! Как мне удалось? На самом деле я не имела ни малейшего представления о том, как действовать. Николетта объясняла, конечно, но я всё время думала, что ни за что не сумею, ни за что не запомню. А потом мы побежали, и всё вышло так просто! Так просто, Оскар, будто я ничем другим и не занималась в последнее время, кроме как отрабатывала эту программу. Вернее, её начало. Боже, я так взвинчена! Это нормально? Наверное. Мне жарко. Мне нужно попить.
Она поднимает коньки над дверцей бортика, достаёт из сумки чехлы и надевает на них. Мы вместе поднимаемся наверх в фойе и подсаживаемся за столик к Пейсли.
К нам подходит Ханна, черноволосая официантка.
– Привет, – широко улыбается она. – Что вам принести?
– Шоколадный протеиновый коктейль с миндальным молоком, – заказывает Пейсли.
– Два, – добавляет Гвен.
– Три. – Я ухмыляюсь. – И за мой счёт.
– Хорошо. – Ханна поворачивается и исчезает на кухне.
Пейсли дёргает ткань колготок, осматривая помещение. Её взгляд останавливается на Харпер, которая в одиночестве сидит за столиком в дальнем углу и что-то печатает в телефоне.
– Она может подсесть к нам, если хочет.
– Харпер! – кричу я.
Она поднимает глаза.
– Хочешь к нам?
Харпер медлит, переводя взгляд с меня на Гвен, на Пейсли и обратно. Наконец она качает головой и снова утыкается в телефон.
– Мы попытались, – пожимает плечами Пейсли. – Эй, Гвен, а где Леви?
Гвен кривится.
– Он больше не придёт. Пока что. Он отказывается работать с запасным партнёром. Они с Эрином сильно поссорились. Вчера я допоздна общалась по телефону с Леви, и он сказал, что Эрин собрался сделать ирокез. Он, с его рыжими кудрями – ирокез! Только представь себе.
Ханна приносит нам протеиновые коктейли. Я делаю глоток из трубочки.
– Почему он хочет сделать ирокез?
– Он считает, что так станет более заметным, когда пойдёт на «Большого брата».
Я забываю дышать от потрясения.
– Он хочет на «Большого брата»? А как же Skate America?
– Они не будут участвовать, – сообщает Пейсли. – Так глупо! Леви и Эрин так усердно тренировались. И ради чего? Ради этого шоу.
Гвен берёт прядь волос и рассеянно проводит по ней большим и указательным пальцами. Я бы тоже хотел это сделать. Кончики моих пальцев покалывает от желания прикоснуться к кончикам её свежевыкрашенных в конфетный оттенок волос.
«Блин, Оскар, прямо сейчас?»
– Ради того, чтобы Эрин всему миру показал свой ирокез по телевизору, – отзывается Гвен. – Учитывая редкие вьющиеся волосы, он будет похож на младенца с прилипшим к голове пушком.
Пейсли перекатывает стакан из одной руки в другую и смотрит вниз через балюстраду на пустой каток. На трибунах хихикают несколько девочек из юниор-лиги, которые иногда наблюдают, как мы тренируемся. Одна из них показывает что-то другим на телефоне, в то время как её подруги продолжают пялиться на меня и махать. Зои – интенсивнее других. Закатив глаза, я отворачиваюсь.
– Я до сих пор не могу поверить, что ты вернулась, – говорит Пейсли. – Тебя так не хватало, серьёзно! Перерывы были скучными без твоего плоского юмора.
– Мой плоский юмор тоже был грустным. Он хотел попрощаться и чуть не поднялся с пола. Это было бы концом его плоскости.
– Боже мой, – Пейсли театрально хлопает себя рукой по груди, – мы чуть не потеряли его?
Гвен серьёзно кивает.
– Едва. Я смогла спасти его, но потребовалось, чтобы Бинг Кросби в это поверил.
– Твой кролик умер? – в ужасе спрашиваю я.
– Нет, – качает головой Гвен. – Ему просто приходилось мириться с тем, что я обнимаю его.
– А ему это не нравится?
– Он это ненавидит, – в один голос отвечают Пейсли и Гвен и смеются.
Я допиваю остатки протеинового коктейля. Достигнув дна стакана, соломинка издаёт хлюпающий звук.
– Ты можешь взять меня вместо него. Клянусь, я не такой, как твой кролик. Я не кусаюсь.
– Бинг Кросби не кусается, – возражает Гвен. – И он мягкий. Намного мягче, чем ты.
– Откуда это ты знаешь? – Я провожу рукой по волосам. – Мои волосы мягки, как овечья шерсть.
– Ну да.
– Правда. Потрогай.
– Нет, спасибо. – Губы Гвен складываются в ухмылку. – Кроме того, я не имею в виду твои волосы.
– Правильно. – Я подавляю ухмылку. – Другие части моего тела… значительно твёрже.
– Это я тоже не имела в виду! И если ты сейчас предложишь потрогать, я тебя ударю.
– Становится жарко.
– Боже, я не желаю это слушать! – Пейсли прижимает ладони к оттопыренным ушам. – Я не хочу слушать ваши непристойности.
Щёки Гвен краснеют.
– Мы не говорим непристойностей.
– Сейчас мы делаем не что иное, как говорим непристойности, чизкейк.
На стене начинают пищать большие электронные часы. Перерыв закончился, и Гвен с облегчением выдыхает:
– Боже, эти часы меня знают. Они точно знают, что мне нужно и когда мне это нужно.
– О, Гвен. – Я задеваю коленом её колено, и она замирает. – У тебя получается не лучше, знаешь об этом?
Пейсли вытирает лицо тыльной стороной ладони.
– Надо запомнить никогда больше не проводить перерыв вместе с Оскаром и Гвен.
Она встаёт, относит Ханне пустой стакан и спускается по лестнице. Я кладу ладони на стол и наклоняюсь к Гвен.
– Что тебе нужно и когда тебе это нужно, да?
Она закусывает нижнюю губу.
– Я имела в виду часы.
– Конечно, Гвен. – Я ухмыляюсь. – Наверняка.
Я замечаю, как она прижимает бёдра друг к другу и беспокойно елозит взад-вперёд на стуле.
– Ты не можешь прекратить?
– Что?
– Так разговаривать, если нам действительно придётся вместе вернуться на лёд.
– Как же я разговариваю?
– Так… грубо. – Сглотнув, она смотрит на меня. Трепещущие веки. Завораживающий взгляд. – И сексуально.
Это слово из её уст. Дерьмо. У меня тут же стояк.
И судя по тому, как Гвен скользит глазами по столу и опускается в низ моего туловища, она, очевидно, догадывается. Румянец на её лице загорается ярче.
– Тебе стоит задуматься. Похоже, тебя возбуждает ледовый дворец.
Я смеюсь.
– Почему это?
– Сначала у тебя стояк наверху у двери Холмса. Теперь в фойе. Если хочешь, в следующий раз я покажу тебе котельные.
– Вау! – Я делаю потрясённое лицо. – Котельные! Серьёзно, Гвен, ты собралась пытать меня? Я имею в виду трубы. О боже, тут моё возбуждение дойдёт до высшей точки.
– Я знаю. А после котельных… – Она с многозначительным видом наклоняется вперёд.
– Что? – спрашиваю я в притворном напряжении.
– Кабинет завхоза.
– О господи! – Я прижимаю руку к груди. – Я этого не перенесу. У меня взорвётся член.
Она начинает громко смеяться.
– Ну и дубина же ты.
Гвен поднимается. Направляясь за ней в фойе, я моргаю.
– Ну-ка ещё раз скажи, что я дубина, и я перекину тебя через плечо.
– Ты этого не сделаешь. Здесь, на лестнице.
– О, ты посмотри, как она думает.
– Ты дубина.
Гвен визжит, когда я хватаю её за бёдра и перекидываю через плечо. Стучит маленькими кулачками по моей спине, и я почти ничего не чувствую. Она стучит и смеётся, стучит и смеётся, оживляя моё сердце, которое уже целую вечность напоминало груду осколков. Звонко смеясь, эта девочка медленно, осторожно и кропотливо собирает его воедино.
И это моё новое любимое чувство.
Слишком стесняюсь сказать, но я надеюсь, что ты останешься
– Надень же своё платье-рюкзак.
Я бросаю взгляд через плечо, роясь в шкафу, и сверкаю глазами на Пейсли.
– Ещё одно слово об этом платье, и я покрашу тебе волосы в зелёный цвет.
Она хихикает и с улыбкой на губах гладит Бинга Кросби, который сидит у неё на коленях и, похоже, наслаждается. Я каждый день слежу за тем, чтобы этот меланхоличный комок шерсти не умер с голоду, а он меня ненавидит. Пейсли даёт ему смертельно вредные «Skittles», и её он любит. Может ли кто-нибудь объяснить мне правила игры в этой жизни, пожалуйста?
– Как ты ладишь с отцом? – мягко интересуется она. – Вы разговаривали?
– Время от времени. Прямо сейчас он ласков со мной. – Я снимаю с вешалки тёмное платье с прозрачными чёрными рукавами в цветочек. – Можно надеть это?
– Да, но я всё-таки за платье-рюкзак.
– А я всё-таки за то, чтобы покрасить твои волосы. – Одной рукой я перекидываю платье через плечо, а другой роюсь в ящике в поисках праздничных колготок. Я называю их так потому, что у меня имеются только одни колготки, на конце которых нет петель для коньков. Они чёрные, но прозрачные, поэтому чёрные сердечки на нейлоновой ткани более заметны. Что сказать? Моё чёрное сердце любит чёрные сердца. – К твоим зелёным волосам идеально подошли бы гоблины на сноубордах.
– Чего?
– Ну брелоки, которые покупают туристы.
– А, эти. – Пейсли кривится. – Это даже не волосы. Скорее, хохолок из отвратительного материала.