Джорджия обнимает меня.
– Спасибо! – прячу лицо в её слишком дорогое платье, которое теперь впитывает мои слёзы. – Я безумно вам благодарен.
Где-то за чувством облегчения, из дальнего уголка сознания, мелькает напоминание о Гвендолин. Нужно поговорить с ней и уладить вопрос с соревнованиями. Только вот как раз сейчас я ни на что не способен. Последние несколько часов всколыхнули во мне всё, что я бессознательно носил в себе последние недели. Сначала, пусть даже совсем недолго, мне нужно побыть наедине с собой. С тем Оскаром, которым я являюсь сейчас. И кем хочу остаться навсегда.
Свободным Оскаром.
Тихая ночь, священная ночь
Медленно отползаю от унитаза, клубочком сворачиваюсь на коврике в ванной и таращусь в пустоту.
Всё утро у меня перед глазами плывёт лицо Брайони. Каждый раз, когда думаю о том, что она победила, что она что-то сделает с Оскаром, если я не буду держаться от него подальше, ощущаю очередной приступ тошноты. К тому же он не пожелает… в любом случае, не пожелает больше иметь со мной ничего общего. Очевидно, его отпугнуло моё поведение на озере Силвер. Иначе объяснить его отсутствие на региональных соревнованиях не получается.
Всё кончено. Абсолютно всё. Наше парное катание. Наши отношения. Моя тёмная сторона всё испортила, заперев меня в клетке и заставив безучастно наблюдать.
Хотя, может, так даже и лучше. Я точно знаю, что не сумела бы объяснить Оскару, почему больше не хочу встречаться с ним. Всё, что прозвучало бы из моих уст, было бы чистой ложью.
Стук в дверь вырывает меня из безрадостных мыслей.
– Гвен? Всё в порядке?
Я тут же сажусь на коврике. «Мама! О боже, мама!» Я поднимаюсь на дрожащие ноги, стираю остатки рвоты с уголков рта и открываю дверь.
Сегодня мама выглядит совершенно вымотанной. Под её глазами огромные синяки.
– Мама, – шепчу я, – мне очень жаль.
Она моргает.
– Чего именно?
– Ну из-за папы. Как я тебе об этом рассказала. Это… я…
Мама тяжело вздыхает и, обняв, целует меня в макушку и гладит по волосам.
– Ах, Гвен, мне стоило прислушаться к тебе намного раньше. Это всё моя вина.
Я качаю головой, и мой висок трётся о хлопковую пижаму мамы.
– Папа манипулировал нами. Всё время. Он мастер одарить кого-то симпатией только для того, чтобы снова её разрушить.
Сердце матери бьётся у моего уха. Это успокаивающий звук. Медленно и мягко.
– Он мастер согревать души, прежде чем заморозить их, – бормочет она. – Он всегда был таким. Я знала это, но была слишком слаба, чтобы сопротивляться.
– Ты не слабая. – Отстранившись, я смотрю на неё. – Ты мой образец для подражания.
– Ах, моя милая, – улыбается мама и целует меня в лоб. – Моё солнышко.
– Кроме того, ты нравишься Бингу Кросби, а этому кролику нравятся только сильные люди. Он считает, что они могут его защитить. Вот почему он так сильно меня ненавидит. Я слабая.
– Не говори так, Гвен. Ты сильнее всех, кого я знаю. – Скользнув взглядом по моему лицу, она заправляет прядь мне за ухо. – Моё большое сердце-боец.
Моё большое сердце-боец. Это имеет решающее значение. Волны разбивают плотину, которая пыталась удержать мои мысли взаперти.
Пришло время обратиться за помощью. Вместо того чтобы подавлять или отрицать эту часть себя, пора признать, что безудержные моменты эйфории влекут за собой последствия. Каждый грёбаный раз. Неважно, насколько хорошо я себя чувствую в эти моменты. Как будто под кайфом. Так дальше не пойдёт.
Я тру лицо.
– Мама, я… – с тоской смотрю на неё, – я думаю, со мной что-то не так.
Она озадаченно хмурится.
– Что ты имеешь в виду?
– Не знаю. Я… – измученная, прислоняюсь к дверному косяку и принимаюсь разглядывать свои пальцы, – время от времени со мной что-то случается. Словно некая сила берёт верх над моим разумом. Я как будто плыву в дурманящем тумане, а ведёт меня другая часть меня, по-настоящему тёмная часть. – Я вдыхаю, передёрнув плечами, и не осмеливаюсь поднять глаза. С колотящимся сердцем начинаю ковырять кутикулу. – В такие моменты ничего рационального не остаётся. Меня как будто просто нет, остаётся только эйфория. Как будто вся жизнь – это один большой высотный полёт. Я никогда не употребляла наркотики, ну, кроме спиртного, но, по рассказам, эффект от употребления экстази точно такой же. Буйное веселье и экстаз, все поступки под контролем дофамина, прилив серотонина в мозг. Точно то же происходит и со мной. Ноги… – сглотнув, я чешу бедро, – всегда очень беспокойные. Я могу бегать часами, не испытывая усталости. Вообще моё тело больше не ощущает усталости, её просто нет. Это утомительно, а главное, страшно. – Я судорожно выдыхаю. – Всё, чего мне хочется в такие моменты, – это бежать, бежать, бежать. Полностью выложиться. Я не испытываю голода. И из-за неадекватной эйфории делаю то, чего не хочу делать, мама. Я иду на вечеринки, где веду себя безудержно и страдаю манией величия. Я принимаю решения, о которых потом жалею, и постоянно хочу покупать какие-то вещи. Всё это же ненормально, ведь так? Такое не может быть нормальным. Это не я, мама. А ещё я боюсь, просто безумно боюсь. Я больше не хочу так. – Мои глаза наполняются слезами, а голос срывается. – Я хочу быть нормальной.
– О, дорогая! Боже, мой дорогой маленький ангел! – Мама снова обнимает меня, на этот раз прижимая к своей груди ещё крепче, и беспрестанно гладит по волосам. – Моя милая, чистая детка. – Она целует меня в лоб, а после немного отстраняет, чтобы заглянуть мне в глаза. Поверх золотисто-коричневого цвета её радужек сияет влажный отблеск. – Послушай, первое, что я скажу тебе: ты драгоценная. Без разницы, как ты себя чувствуешь, без разницы, насколько сильно ты веришь, будто с тобой что-то не так. Ты драгоценная, и с тобой всё в полном порядке. Ладно?
Я открываю рот и снова закрываю, немного соневаясь.
– Гвен…
Я качаю головой.
– Как я могу быть драгоценной, если у меня что-то не так с головой? Как я могу быть привлекательной, когда я дефективная?
Мама задыхается, и по её щекам катятся слёзы.
– Ты не дефективная, Гвен! Ты замечательная. Просто кажется, что в тебе что-то… произошёл какой-то сбой. – Она гладит меня по щеке и нежно улыбается. – Так бывает. И чаще всего такое случается с чувствительными людьми. – Большим пальцем она ловит одну из моих слёз. Целует влажный кончик пальца и прижимает большой к сердцу. – Ты помнишь Гектора?
Я моргаю, и на коже остаётся след от мокрых ресниц.
– Раненая синица?
Мама кивает.
– Он влетел в закусочную. Его правое крыло оказалось сломано и повисло. Он был очень напуган. Ниран хотел его добить, чтоб не мучился.
– Я сказала ему не делать этого. – Мой взгляд затуманивается, когда я вспоминаю собственные слова. – У него просто была рана. Ничего непоправимого.
Мама кивает.
– Ты выходила его. Через два дня он улетел. Дрожащая, ослабленная маленькая птичка, но она полетела. Иногда сбивалась с верного пути, да, но в итоге всегда на него возвращалась. Ничего непоправимого.
Я сглатываю.
– Ты хочешь сказать, что я похожа на Гектора.
– Ты похожа на Гектора, Гвен. – Она берёт моё лицо в ладони. – Только намного, намного сильнее.
Мой подбородок дрожит.
– Что мне теперь делать?
– Мы разберёмся. Сначала выясним, что с тобой такое. В наших краях есть несколько очень хороших психологов и…
Я энергично качаю головой, прекрасно зная, насколько дорог Аспен. И как дорого стоят психологи. Если твоя фамилия не Кардашьян, пройти курс терапии в Аспене невозможно.
– У нас нет на это денег, мама.
– Гвендолин Кейт Пирс! – Мама произносит моё имя полностью только, когда не желает шутить. Вот и сейчас мамин оклик проникает в моё сердце, становясь решающим словом, которое велит мне сдаться. Впервые за день она встречает мой взгляд с таким серьёзным выражением лица, что по спине пробегает дрожь. – Я бы предпочла умереть с голоду и жить на улице, чем лишить свою дочь помощи, в которой она нуждается.
– Но…
– Никаких возражений, Гвен. Мы будем жить более экономно. Дела в закусочной идут хорошо. И если твой папа сейчас… – она замолкает. Сглатывает и на мгновение прикрывает глаза. Я беру её за руки и сжимаю. И вот снова золотисто-коричневые радужки. – Я выгнала его. – Её подбородок дрожит. Я понимаю, что мама наверняка очень страдает, но изо всех сил старается не показывать. – У твоего отца больше нет возможности тратить заработанные деньги на гольф-клуб, азартные игры, любовницу или что-то ещё. Об этом не беспокойся.
– Я всегда беспокоюсь.
– Ну, тогда перестань это делать. Твоя голова слишком драгоценна для того, чтобы заполнять её серыми тучами. Впусти солнце.
– Оно больше не взойдёт.
– О, Гвен, – мама улыбается, – оно всегда всходит. Изо дня в день.
Я делаю глубокий вдох и пытаюсь найти солнце. Сейчас его не видать, но, возможно, мама права. Может, просто нужно изменить угол обзора, чтобы почувствовать, как тёплые золотистые лучи щекочут моё лицо. Я киваю и наконец-то тоже улыбаюсь.
– Спасибо, мам.
Она открывает рот, но её ответ заглушает громкий колокольный звон. Затем следует нестройный хор голосов, поющих «Тихую ночь, святую ночь».
Мамино лицо проясняется, а я широко распахиваю глаза.
– Сейчас канун Рождества, – бормочу я.
Чёрт возьми, вот я дура! Как можно забыть, что сегодня канун Рождества?
– Пойдём со мной!
Мама хватает в ванной наши халаты и тащит меня за собой через весь дом. Я надеваю резиновые сапоги, а мама – шлёпки. Пусть для прогулок слишком холодно, но наши тела покалывает от радостного возбуждения, как и сердца.
Как они смеются, эти сердца! Непостижимо!
Мы выбегаем за дверь, и, пока пересекаем улицу в направлении рыночной площади, под быстрыми шагами хрустит снег.
Уильям стоит на подножке украшенной повозки, запряжённой Салли и Ансгаром, и размахивает дирижёрской палочкой. На нём красное пальто Санта-Клауса. А вокруг – на рыночной площади и улицах, у дверей и в окнах близлежащих домов – я вижу сияющие взгляды жителей Аспена. Одни в красных колпаках, другие звенят колокольчиками. И все поют шумную, нестройную версию «Тихой ночи».