Это местный рождественский ритуал утром сочельника. Уильям расставил светящиеся фигурки оленей, которые окружают огромную ель возле колокольни. Она украшена – как и сама жизнь – яркими цветами.
Дети облизывают карамельные тросточки, держа родителей за руки.
В сердцах присутствующих царят веселье и умиротворение.
Я улавливаю запах рождественской выпечки – это Патрисия открыла двери своей кондитерской. Она ставит грифельную доску, на которой написано «Рождественское печенье бесплатно». Старушка нарядилась женой Санта-Клауса. Она одета в такой же красный костюм, как и Уилл, с капюшоном на подкладке, и на ней такие же круглые проволочные очки. При этом она заливисто смеётся и раскачивает бёдрами в такт музыке.
Мама обнимает меня и улыбается. Она выглядит счастливой и печальной одновременно. Наверное, думает об отце. Любовные драмы в Рождество причиняют боль. Но я присмотрю за ней. Мама выгнала отца. Наконец-то избавилась от балласта. От ноши, которая слишком тяжёла для её хрупких плеч.
На площади я обнаруживаю Пейсли с Ноксом, Уайетта, который сзади обнимает Арию. Её мать Рут, которая ест печёное яблоко. Вона с гитарой, бегающих вокруг него детей, и его жену. Духовную Сьюзан с её палантином и бонго. А ещё я вижу Аддингтонов и Оскара, и это для меня слишком, поскольку хочется подойти к нему, но мне нельзя.
Мама наклоняется ко мне и дует на висок.
– Что это было? – удивляюсь я.
– Это адресовано всем мыслям, которые сейчас приходят тебе в голову. – Она снова дует. – Убирайтесь! Прочь от моей дочери!
На моих губах появляется слабая улыбка.
– Ничего, если я ненадолго отойду к Пейсли?
– Конечно. – Мама целует меня в макушку. – Я всё равно собиралась взять у Патрисии печенья.
– Договорились.
Я прохожу мимо Салли. Она вся трясётся. Скрипит упряжь, и снег сыплется на кончики моих зелёных резиновых сапог.
Увидев меня, Пейсли распахивает руки и крепко обнимает меня.
– Как ты? – шепчет она, и я с удовольствием вдыхаю аромат её яблочного шампуня и пряников.
Через несколько мгновений мы отрываемся друг от друга, и Нокс приветствует меня улыбкой.
– Хорошо. Теперь снова хорошо, – выдыхаю я, и между нашими лицами повисает облачко пара.
Только теперь замечаю, как покраснели от холода щёки Пейсли. Я сказала ей, что не смогла приехать на соревнования, потому что вымоталась. Впрочем, я не лгала. А подруга не стала меня донимать. Иногда мне кажется, что она понимает меня лучше, чем я сама.
– Слава богу. – Она улыбается. – Рождественское чудо.
Я плотнее кутаюсь в халат и киваю. Украдкой кошусь на Оскара. Он стоит между Тимоти и Джорджией. Меня удивляет, что на нём жёлтая куртка «Хилфигер». Обычно он не похож на себя, когда появляется на людях с родителями. Чаще прячется за одеждой, которая его подавляет. Сейчас он держит руки в карманах и подбородком указывает на одну из мигающих гирлянд на колокольне, которая в этот момент падает, пришибив Уильяма. Ладно, не совсем пришибив, но опутывает его, как сеть, и Уильям падает с повозки, крича и пиная воздух вокруг себя, хотя всё не так плохо, как ему кажется.
Все смеются. Уайетт и Нокс подбегают к нему и освобождают старика из гирлянды. А Оскар? Он буквально живот надрывает от смеха. Похоже, этот звук вызывает слёзы на глазах у Джорджии, и она кладёт руку на плечо сына.
Сглотнув, я отворачиваюсь.
– Он ненавидит меня.
Пейсли качает головой.
– Он бы никогда не смог, Гвен.
– После произошедшего я даже могу его понять. Боже! Ты бы видела, как я обращалась с ним на льду! А он ведь только отделался от сумасшедшей бывшей.
Пейсли кривит лицо.
– Ты ничего не можешь с этим поделать, Гвен.
– Нет, но… – Я зажмуриваюсь и качаю головой. В любом случае, всё это без толку. – Неважно.
– Оскар без ума от тебя, – говорит Пейсли. А затем поправляет шапку, указывает на кондитерскую и хватает меня за руку, утаскивая за собой. – Он больше не будет бегать от тебя.
Если бы она знала!
Я достаю из кармана халата резинку и собираю волосы в неаккуратный хвост.
– Не знаю, Пейс. Сейчас я вообще ни в чём не уверена.
– Тебе и не нужно ничего знать. Просто чувствуй. И самое главное: наслаждайся Святым вечером.
Патрисия, она же жена Санта-Клауса, стоит за украшенным гирляндами прилавком и вручает входящим пакетик с рождественским печеньем. Мы с Пейсли дополнительно заказываем себе горячего какао и садимся за столик у окна.
Я как раз обмакиваю печенье в шоколад, когда Пейсли прижимает колено к моему. Я смотрю на неё. Она указывает подбородком в сторону прилавка, где Оскар берёт пакет с печеньем. Взамен он вручает Патриции небольшой упакованный пакет. С широкой улыбкой она прижимает его к груди и склоняет голову в восхищении.
Оскар оборачивается, и наши взгляды встречаются. Время останавливается. Привет, Мальдивы! Какое тепло вы приносите в этот снежный хаос. И вам привет, губки бантиком! Как вы сегодня прекрасны! Такие полные. Такие красные. Вкусные.
На Оскаре чёрные укороченные джинсы и ботинки «Панама Джек». Джинсы подчёркивают его мускулистые ноги, и я вспоминаю о том, как они выглядят обнажёнными. А ещё вспоминаю, как определённая часть тела между этими натренированными ногами выпрямляется, когда я прикасаюсь к ней.
Забываю дышать, а потому испытываю лёгкое головокружение. Невольно наклоняюсь вперёд. Странный порыв, но мне хочется стать ближе к нему, пусть даже на пару сантиметров. Кончики моих волос конфетного цвета тонут в какао. Пейсли вынимает их, и они окрашивают халат в цвет какашек. Моё печенье давно размокло, а я пялюсь на Оскара с открытым ртом и открытым сердцем, как будто впервые вижу.
И он тоже пялится. Но как-то по-другому. С таким видом, словно моё внимание причиняет ему боль. Я знаю этот взгляд. Видела его раньше. Ария так смотрела на меня после того, как я переспала с её парнем. Папа так смотрел на меня, когда… на самом деле, всегда. Пейсли так смотрела на меня, когда я обидела её в магазине «Прада». Люди обычно так смотрят на меня, когда разочаровываются.
Следующие несколько секунд решают всё. Взмах ресниц, и я знаю, где мы стоим. Могу ли я позволить своим рукам с тончайшими волосками на пальцах продолжать блуждать по его телу, его израненной душе? Это всего лишь секунды, но для меня они – острый меч, который ранит сердце. Пусть я знаю, что для меня всё так или иначе кончено, но мне нужно знать, что он думает. Нужно знать, что он сейчас чувствует ко мне.
Оскар улыбается, и в тот же миг я всё понимаю. Это нехорошая улыбка. Она называется «всего хорошего». Никакого «до свидания». Только «всего хорошего».
Он опускает глаза. Один шаг за другим, но не ко мне. К двери. Прочь из моей жизни.
Я выдыхаю и смотрю в пустоту.
Пальцы Пейсли переплетаются с моими.
– Дай ему время, – говорит она. – Если ситуация выглядит безнадёжной, не обязательно так и есть. Посмотри на меня и Нокса. – Пейсли тихо смеётся. – Я уже ехала обратно в Миннеаполис с билетом в один конец, и что? Этот парень догнал чёртов автобус и ворвался в него. Оскар тоже так поступит.
– Ворвётся в автобус?
– Нет. В твоё сердце.
Я беру печенье и царапаю разноцветные бусинки глазури. На заднем плане Фрэнк Синатра поёт «Santa Claus is coming to town». Гости Патрисии подпевают. Некоторые обнимают друг друга за плечи и раскачиваются в такт музыке.
– Думаешь, легко его будет забыть? – Я снова обмакиваю печенье в какао. На сей раз оно уцелело, но ненадолго, потому что я целиком засовываю его в рот. – Почему-то это кажется невозможным.
Пейсли отпивает большой глоток. Какао оставляет у неё над верхней губой коричневые усы.
– Тебе не придётся его забывать, Гвен. Всё будет хорошо.
– М-м-м. – Я вяло помешиваю какао. К сожалению, нельзя открыть ей правду. Рассказать о Брайони. Это только усложнило бы жизнь, поскольку Пейсли захочется исправить ситуацию. Ей всегда этого хочется. А я ни в коем случае не хочу подвергать Оскара опасности. Брайони… явно помешанная. На нём.
– О, кстати, у меня есть кое-что для тебя. – Пейс суёт руку в карман куртки и протягивает через стол сверкающую заколку для волос в виде короны. – Для следующего соревнования, в котором, я надеюсь, ты будешь участвовать. – Она буквально сияет. – У меня такая же.
Улыбаясь, я рассматриваю заколку. Кладу на ладонь и наклоняю, а свет люстры преломляется в крошечных камушках и начинает искриться.
– Спасибо, Пейс.
– Не за что, просто безделушка.
Для меня это не безделушка. Для меня это целый мир. Её дружба – целый мир, и даже чуть больше.
В тихие дни я больше всего скучаю по себе
Ночь ясная и звёздная. Их свет отражается от поверхности замёрзшего озера. Я считаю их, пока не сбиваюсь, а потом начинаю сначала. Это меня успокаивает.
Я сижу на шерстяном одеяле, которое расстелила на широком камне. Между ног у меня лежат коньки, потому что я каталась. Катание на коньках – надёжное занятие. Оно всегда успокаивает меня, независимо от того, в каком я состоянии. Карманные грелки в ладонях защищают меня от замерзания. На них нарисованы маленькие северные олени. Мой взгляд устремляется вдаль, к белой вершине горы Баттермилк. Я пытаюсь прислушиваться к тому, что говорит сердце, но оно особо не говорит. Сегодня оно молчаливо.
Как и каждый год, мама устроила в закусочной рождественский ужин. Мы улыбались и никому не показывали свои раны, потому что это сочельник. Мы набивали желудки, пили шампанское и вино, трепались с Ноксом и его отцом Джеком, с Уайеттом и Арией, Рут и Уильямом. Душевный получился вечер. Никто не интересовался отсутствием Нирана. Он не явился и в прошлом году. И в позапрошлом тоже. Каждый раз объяснял, что его пригласил друг. А я больше не верю ни единому его слову. Скорее всего, он сотрясал стены гостиничного номера с какой-нибудь любовницей. Хотя кого это волнует?
Вообще-то меня.