– Ты думаешь, Сидякин знал о похищении? Зачем ему Лена с Ильёй?
– Не думаю, что знал. Но если бы удалось украсть детей, потом устроил бы целое представление: он нашёл их, он вернул их родителям, он спаситель. Павел сказал, что Сидякин захотел войти в долю в его банке. Павел отказался, а в последнее время увидел, что кто-то активно перекупает у акционеров акции его банка. Покупатели разные, но он чует за этим одну руку. Похоже, что Сидякин. Соберёт большинство акций – контрольный пакет – и станет хозяином банка. Сейчас хорошо бы выпустить дополнительные акции, тогда Сидякину контрольный пакет не собрать, на это нужны большие деньги, а чтобы получить у Центробанка кредит, требуются очень серьёзные основания, ну и так далее. В общем, ситуация опасная. А вот что этому негодяю нужно от нас, пока не знаю, но думаю, что скоро выяснится. Ну что ж, похоже, война началась. Не бойся, Катюша, не первый раз, справимся. А вы двое чему радуетесь? Война – штука опасная и тяжёлая.
Утром второго дня мама вышла из дома и увидела, что в дверях открытого сарая сидит незнакомый мужчина и возится с какой-то штукой, лежащей у него на коленях. Мама взялась за сердце. Мужчина встал, за его спиной в сарае появился второй. В глубине сарая виднелись раскладушки.
– Доброе утро, Екатерина Алексеевна, – сказал мужик. – Меня зовут Кирилл, а это мой друг Мефодий. Вы уж нас извините за самоуправство, но Иван Ильич сказал, что вы в курсе.
Мама выдохнула:
– Да-да, конечно. Вы позавтракаете с нами?
– Спасибо, мы уже перекусили. А вот обед можно будет принести сюда? Как-нибудь не очень заметно. А пока не обращайте на нас внимания.
Эти двое что-то делали в сарае за закрытой дверью, а если выходили оттуда, то как-то так, что мы не замечали. В обед мама зашла в сарай и вынесла оттуда старый чемодан, дома вымыла его, а потом отнесла обратно в сарай, но уже с обедом. Посуду потом вынесла в ведре, ведро оставила на кухне. Здо́рово! Наша мама – конспиратор: даже если кто-нибудь станет следить, ни за что не догадается, что в сарай носят еду для двоих людей. Вечером приехал папа, переоделся и тоже пошёл в сарай: мало ли зачем хозяину дачи, ну, опекуну хозяев, нужно в свой сарай. Он вернулся очень довольный и сказал маме и нам:
– Молодцы ребята! Завтра закончат установку охранного контура и в доме, и вокруг всего участка. Теперь и кошка не пробежит незамеченной, всё фиксируется. Поняли, братья-разбойники? Все ваши проделки теперь будут нам с мамой известны, и доказательства вашей преступной деятельности лягут на стол родительского суда! И не увернуться вам от справедливого наказания! А если серьёзно, это надёжная защита.
Папа теперь часто оставался на даче на день-два. Работал по дому, руководил своей фирмой через компьютер, командовал по скайпу. Кирилл и Мефодий то появлялись, то исчезали, мы уже привыкли, что они вроде бы есть, а вроде бы и нет их.
В этот день мама уехала в Москву, и мы остались с папой. Ближе к вечеру постучали в калитку, папа открыл, там стоял Сидякин с бутылкой в руке, улыбка до ушей, с ним какой-то тощий мужик в очках с дипломатом и два «шкафа», явно охранники.
– Иван Ильич, дорогой, уж извини меня, приезжал в администрацию по делам и решил к тебе заглянуть, наудачу. Рад видеть, рад. Не прогонишь?
Папа весь расплылся в улыбке:
– Заходи, заходи, Василий Степаныч, и вы заходите, гость в дом – радость в дом. Сейчас соберу что-нибудь на стол, жена уехала! Не обессудьте, что есть в доме – всё от души.
– Ничего, ничего, Иван Ильич, не беспокойся, у нас всё с собой. Ребята, заносите…
– Обижаешь, Василь Степаныч, неужели не нашёл бы чем встретить дорогого гостя?
– Ну, извини, извини, не везти же обратно. В следующий раз буду знать…
Сидякин со своим тощим мужиком и «шкафами» вошли в дом, папа пригласил к столу. Охранники встали по углам. Мы с Ильюшкой тоже влезли, стараясь быть не очень заметными. Сидякин нас, однако, заметил сразу и закричал:
– Ребята, вы уж извините моего оболтуса, юмор у него неожиданный, я уж ему всё высказал, что о нём думаю. Вот вам от него и от меня подарок – коньки-ролики! Катайтесь на здоровье. Он парень неплохой, ещё подружитесь с ним.
Один из охранников выдал нам по здоровенной коробке. Ильюшка побагровел, вот сейчас, чего доброго, кинет коробку. В Сидякина – вряд ли, а вот на пол – вполне может…
Я поскорее ткнул его локтем и заголосил:
– Ой, спасибо, Василий Степанович, это же мечта наша, мы же деньги на ролики копим, ой спасибо вам и Алику! Пусть и он на нас не сердится, – и ещё раз ткнул Ильюху локтем. Дошло наконец.
Он тоже буркнул:
– Спасибо. А можно мы пойдём их примерим?
– Конечно, идите, – сказал папа.
И я просто увидел, что он доволен мной, тем, как я заткнул младшего.
– Ну и что? Мерить будем? – спросил брат, когда мы поднялись наверх. – Всё равно я на его поганых роликах кататься не буду.
– Это твоё дело, здесь и кататься-то почти негде, не на шоссе же. А вот отцу важно, чтобы ты сказал, что примерил, ты же видел, какую он с этим Сидякой политику ведёт. Даже пьёт с ним.
Я вытащил ролики из коробки и пожалел, что мы не станем на них кататься, – это был высший класс. Всунул ногу в один ботинок – чуть велики, но это даже лучше – на вырост. А пока натолкать ваты в носок – и всё… Я вздохнул и снял ботинок.
– Не купишь, гад, – пробормотал я.
Ильюшка молча кивнул.
Было очень обидно.
Мы вышли благодарить Сидякина. Он как раз прощался с папой:
– Очень рад был повидать тебя, Иван Ильич, но – труба зовёт. Ты уж без меня обсуди всё с Анатолием Михалычем, он в курсе всех моих дел, да и все хитрости знает лучше меня: юрист он классный. А мы с тобой ещё не раз выпьем за удачу дел наших общих. Ну, здоров будь! – И он вышел. «Шкафы» двинулись за ним.
За калиткой зафырчала машина. Уехали.
Этот тощий юрист придвинулся к столу:
– Ну что ж, Иван Ильич, дела есть дела. А мальчикам, может, лучше погулять пойти, чего им наши скучные разговоры слушать?
Папа повернулся к нам и кивнул. Мы вышли из дома. Не сговариваясь, обошли дом вокруг, пригнувшись, вернулись к окну, за которым юрист вёл переговоры с папой, и уселись под ним.
Говорил папа, слышно было хорошо:
– Михалыч, по завещанию эта дача не моя собственность, а мальчишек моих. И они продать её не могут, пока не женятся. Тётка моя позаботилась. Не любила она меня. Так что я здесь только управляющий, и прав у меня никаких нету. Отказаться от наследства они могут, но только в восемнадцать лет, и то через суд. А если откажутся, участок со всем, что стоит на нём и ещё будет построено, переходит в собственность КПРФ. А чего это вдруг Степанычу этот участок понадобился? И дача у него наверняка есть, да и за границей вилла небось где-нибудь на Лазурном Берегу… Неужто у меня здесь клад зарыт? Надо будет поискать!
– Какой клад, Иван Ильич, все клады давно найдены и пропиты-проедены. Просто у Василия Степаныча слабое место есть – жена его. Против неё он оборону не держит, она от него чего хочет добивается. А тут приспичило ей, насела – не слезает: «Купи четыре участка напротив крутовского замка. Уж я такое там построю – все ахнут! Не могу смотреть, как Пашка Крутов своим владеньем чванится! Голодранцем был, замок от жены получил, а туда же!» И сын его тем же голосом на ту же тему: хочу там жить – и всё. Он и не устоял. А что касается завещания, найдём лазейки, всё устроим. Было бы ваше с женой согласие, Иван Ильич. Кстати, завещание у тебя здесь, с собой? Про участки, соседние с вашим, я уже разузнал: купить их можно. Дело только за вами. Продай, Иван Ильич, цену Василий даст хорошую. Вы на эти деньги в другом месте вдвое больше земли купите, да ещё и на особняк останется.
Я вдруг понял, что мы с Ильюшкой сидим, вцепившись друг в друга, и не дышим. Что скажет папа?! А он молчит. Наконец мы услышали длинный папин вздох и слова:
– Не один я решаю, Анатолий Михалыч, у меня тоже жена есть, сыновья опять же эту дачу полюбили. Подумаю, посоветуюсь. Да и не верится, что даже вы сумеете через завещание переступить. Тётка наверняка секретарям КПРФ сообщила, что в нём написано, и они следят. Сложно всё это, непонятно.
– Сейчас решать надо, Иван Ильич. Нельзя такой фарт упускать. Вдруг завтра мадам Сидякина передумает или цены упадут. Опять же дача у вас не застрахована, гроза какая-нибудь, молния – и нет дачи, а горелый участок в цене падает. Всё может случиться, в такое время живём. Решайте быстрее. Посоветуйся с женой. Мы с Василь Степанычем ждём твоего звонка в ближайшее время. А насчёт наших возможностей – не сомневайся, всё сделаем быстро и надёжно. Увидишь.
Нам уже было понятно, что папа изображает простачка, чтобы выведать побольше, и дачу нашу не продаст. Заскрипели стулья, и мы с Ильюхой быстро уползли за угол, чтобы этот поганый Анатолий Михайлович нас не увидел, когда будет уходить. Как только за ним захлопнулась калитка, мы вскочили в дом. Папа говорил по телефону:
– Всё записали?.. И разговор, и видео?.. Отлично. А как с машиной?.. Молодцы… Что-что? Где сидели?.. Ну, лихие ребята! Ладно. Спасибо.
Папа повернулся к нам:
– Ну, братья-разбойники? Под окном подслушивали? Разведчики из вас как из карася запевала. О том, что из сарая вы видны, как тараканы на тарелке, не подумали. Всё слышали? Будем продавать?
– Нет!!! – крикнули мы с братом в один голос. – Ни за что!
– Так. Ещё раз предупреждаю: никаких самостоятельных действий, никаких разговоров об этих делах, всё может провалиться из-за случайно сказанного слова. Эти люди очень опасны. Как вы будете жить, если из-за вашего непослушания и самодеятельности случится что-нибудь с мамой? Или со мной? А как мы с мамой будем жить, если в беду попадёте вы?
Голос у папы вдруг стал глухим, и до нас дошло! До самого донышка, до самого тёмного уголка дошло, что он прав. Что ему и так трудно, а тут ещё приходится следить, чтобы мы ничего не напортили. Мы повесили головы и ткнулись в папу лбами, а он обхватил нас за плечи.