– Ладно, – и я так обрадовался, что поцеловал её в щёку, а она отшатнулась, и я испугался, что она разозлилась на меня за это, но она вдруг на миг прижалась ко мне, и мне почему-то стало так радостно, что я просто растерялся.
Ира сказала, что даже Ленка, её ближайшая подруга, не знает, что она была глухая и умеет читать по губам. И я понял, что она мне доверила свою тайну и я должен оправдать это доверие и тайну сохранить. И вообще, я вдруг понял, что мне всё время хочется быть с ней.
Ильюшка, конечно, увидел, что со мной что-то произошло, и стал приставать с расспросами, и хоть меня просто распирало ему всё рассказать, но я твёрдо держался и говорил, что не произошло ничего, просто мне тут очень хорошо и интересно. Он пробормотал:
– С Иркой тебе хорошо и интересно. Не хочешь говорить – не надо…
Я хотел ответить ему, что ему с Рыжей тоже не скучно, но промолчал. По-моему, он даже обиделся на меня.
А мне было действительно интересно с Ирой. Она много знала такого, чего я не знал. Я удивлялся: откуда, а она объяснила, что когда была глухая, то телик смотреть не могла, зато много читала и привыкла к книгам. Да и мама с папой любят читать. У них от деда осталась большая библиотека. Книги – не телевизор, их интересно не только читать, но и думать и догадываться: «А почему герой так поступил? А что бы я сделала на его месте? А я простила бы его или нет? А в наше время могло бы это произойти?»
– Книги про любовь, конечно? – нарочно спросил я и напрягся: а вдруг обидится? Или начнёт оправдываться, а то ещё сразу загорится и начнёт пересказывать прочитанное.
Но она спокойно ответила, что читала и про любовь, но ей быстро надоело, потому что эти книжки, женские романы, которых полно на прилавках, все одинаковые: в них постель – стрелялки-догонялки-постель и больше ничего. Никакой любви. Герои вроде бы и не знают, что это такое. Мама ей не разрешала их читать, но она доставала у подруг – у Ленки такие тоже есть – и быстро поняла, что мама права.
– А вот у Тургенева про любовь так написано, что я два дня ревела и больше его повести читать вообще не хочу. – Ира замолчала, а потом продолжила: – Или вот в романе Алексея Толстого «Аэлита». Там вообще про любовь человека с Земли и марсианки… Тоже плакала, особенно в самом конце, когда Аэлита ищет его во Вселенной по радио: «Сын неба, где ты? Отзовись!», не зная, жив ли он. Это очень интересный роман. Прочитай, он тебе понравится. Там и полёт на Марс, и сражения, и подземный лабиринт, и побег обратно на Землю…
Я подумал, что я ведь тоже люблю читать, но совсем по-другому. Мне важно узнать, что как устроено, что когда происходило на свете, как живут разные люди и животные, как устроен мир, ну и приключения, конечно. И стрелялки-догонялки в том числе. Но как она догадалась, что мне нравится в книжках?
И ещё. Я показал ей большой снимок муравья в книжке, а она посмотрела – «какой он здесь противный и страшный, а маленький такой симпатичный» – и вдруг добавила, что, наверное, человек для муравьёв как бог: захочет – убьёт, захочет – спасёт. И что они со своими маленькими глазками умеют смотреть только возле себя и человека, наверное, даже не видят.
– Может быть, и мы для кого-то такие муравьи?
А потом она увидела, как синица после нашего завтрака склёвывала что-то на столе с тарелки, и сказала:
– Почему птичка на столе – сидит, хотя она стоит на ножках. А тарелка – стоит, хотя она лежит. А в мойке под краном эта же тарелка лежит.
И я каждый раз удивлялся, как она неожиданно думает!
И вообще, она бывала очень разная: иногда взрослая и рассудительная, как старшая сестра, а иногда смешливая и удивлённая, как маленькая.
Я как-то сказал ей, что сразу после нашей с ней первой встречи с разговором о «мерседесах» и «бентлях» я думал, что она совсем пустая. Она засмеялась и ответила, что как раз перед моим приходом те двое парней надувались перед ней: у кого машина круче, а она стояла и злилась. А тут и я подошёл, тоже весь модный, красивый, такой весь из себя уверенный, и она подумала: ну всё, сейчас и этот начнёт про то же, и решила устроить этот цирк. Но, увидев, что у меня глаза стали косые и я побежал от неё, поняла, что я не такой. А когда я этой скверной тётке так здорово ответил про свинью, она меня зауважала.
– А ещё мы с тобой танцевали… И разговаривали, и ты оказался ну совсем не такой… А потом ещё Ленка рассказала про себя и Илью, ну и про тебя, конечно. А потом это похищение: как ты сразу вылетел в окошко вслед за охранником, ни на секунду не задумался! И кинулся за тем гадом, а ведь он был гораздо сильнее тебя и наверняка вооружён! У меня даже сердце ухнуло тогда. Ты смелый. И с тобой легко говорить обо всём. И тебе интересно, о чём я говорю, и думать ты умеешь. В общем, сам понимаешь…
Мне ужасно захотелось, чтобы она вслух сказала, что я должен сам понимать, но она замолчала, а выяснять я не решился. Почему не решился?
В следующем разговоре, который нам с Ирой удалось подслушать, лицом к ней сидел папа, а Пал Сергеич – спиной. Папа сказал, что «жучки», которые его ребята посадили в машину адвоката, дали немало интересного. Адвокат сообщил Сидякину, что наш папа – простак и заполучить дачу будет несложно. Надо только продумать, как заплатить за неё минимум. Если украсть парней – это быстрее, но сложно и дорого, а векселями банка, который сразу обанкротится, – вообще даром, но это более долгий путь. Ещё папа сказал, что его человек в Америке уже встретился с человеком Пал Сергеича, и они начали разбираться, что собой представляет отец Лены, Владислав Невельский.
Ира посмотрела на меня испуганными глазами и спросила, что это значит, а я не мог ей сказать, что отец Ленки собирается приехать и увезти её в Америку, потому что это была не моя тайна. А рассказать очень хотелось. И хотелось сообщить Ильюшке то, что прочитала по губам Ира, но и этого нельзя было делать, ведь пришлось бы открыть тайну Иры, которую я поклялся хранить. Всё это было очень тяжело: я привык ему всё рассказывать. Сказать, что это я сам догадался, – смешно, я и слов-то таких не знаю: кредиты, банкротство, векселя, акции… Илья сразу поймёт, что тут что-то не так, и станет допытываться. А если вдруг из разговоров я узнаю что-то очень важное? Как тут быть? Хм! Но ведь оно дойдёт до меня от папы, а значит, он всё это уже сам знает и, что делать, тоже знает, так что моя и Ильюшкина помощь ему не нужна. И я успокоился.
И только потом я удивился: я ведь ни разу и не подумал, что Ира сама может проболтаться про эти важные сведения, которые она считывает для меня. И сейчас так не думаю. Получается, что я ей тоже доверяю? И уважаю её? Надо же… С теми своими Вальками, Зинками, розовыми бантами с балкона мне такие мысли даже в голову не приходили. Это что же получается?!
А на следующий день Иру увезли, правда ненадолго, сходить на день рождения к её бабушке, и обещали, что она скоро вернётся. Мы остались втроём. Ленка показывала нам, как она перепрыгивает на лошади барьеры, и мы с братом искренне восхищались. Потом болтали, потом я обыграл её с Ильюшкой в шахматы, потом она повела его учиться играть в теннис, а мне почему-то стало скучно, и я не захотел с ними, а пошёл в библиотеку, нашёл там книгу «Аэлита» и уселся в знакомом закутке между полками читать.
Надо же, меня захватило уже с пятой страницы. Правда, так легко сделать ракету, как они, невозможно, но в те времена не могли знать, что для этого нужны многие лаборатории и громадные заводы. И только теперь стало известно, что Марс не живой и не тёплый и воздух там совсем разрежённый, реже, чем на Эвересте, но это было не важно, а важно было, как здорово была придумана совсем чужая жизнь, но в то же время похожая на нашу. И любовь марсианки Аэлиты и инженера Лося, прилетевшего с Земли, такая пронзительная… Молодец Ира, интересно с ней…
И тут в библиотеку вошли папа и Пал Сергеич. Они не заметили меня и сели на тот диванчик, где сидела тогда мамаша Алика, и стали разговаривать. Я даже дышать старался потише и пореже, чтобы они меня не услышали.
Папа сказал:
– Найти Ленкиного отца наши пока не могут. Никаких следов. Это странно: известный врач, тем более пластический хирург, как говорит твоя Ленка. Должен был хоть как-то проявиться, например в рекламе, хотя бы медицинской, специальной. Твоя идея с приостановкой операций с акциями в связи с ревизией твоего банка Центральным сработала отлично. Моя прослушка показывает, что Сидякин рвёт и мечет, но ничего сделать не может: обойти запрет Центробанка не в его силах. Сейчас хорошо бы потянуть время, что-то потеряешь, конечно, зато потом приобретёшь славу самого надёжного банка в стране, а это немалого стоит.
– С продажей участка не пристаёт?
– Насчёт моего участка Сидякину тоже придётся потерпеть. Он ведь хотел захватить твой банк и заплатить мне за участок векселями твоего банка. А поскольку он собирается сразу же твой банк обанкротить, то векселя обесценятся и я не получу ничего. Неплохо придумано. Но сейчас он сделать ничего не может. Ждать он не умеет, да и жёнушка его всё время пилит, мы её звоночки ему на телефон записываем раза по три в день. Он сатанеет, орёт, но она не унимается: сообщает, что у неё от этого уже подскочило давление, что бедный Алик спрашивает со слезами, когда же папа выполнит своё обещание, что настоящий мужик на его месте уже давно нашёл бы способ… Ну и всё такое.
– Про наших детей ничего не говорил? Украсть их – самое быстрое решение всех его задумок: и я банк спущу за Ленку, и ты участок даром отдашь за близнецов.
– Прямых разговоров не было, но была пара подозрительных звонков. Он в основном молчал и спрашивал только, когда прибудет оператор и изучается ли обстановка. Но это может относиться к совершенно другим его делам. Однако я на всякий случай поставил своих ребят последить за его жёнушкой и свинёнком. А пока наши дети в твоём замке, им ничего не грозит. Ну, что, разбежались по делам?
Мне стало тревожно. Я отправился искать Ильюшку. Срочно нужно было поговорить с ним наедине, а он вечно был