А план побега вот какой.
Лена должна подготовить рюкзачок с самыми необходимыми вещами и ждать его сигнала. В нужный день он пришлёт ей по электронной почте записку, и она должна будет ездить на своей лошади возле ворот и ждать, когда её отчим поедет из замка на своих «джипах». Ворота за ним закрываются не сразу, и она должна будет успеть выскочить на своей лошади из замка вслед за ним. «Джипы» поворачивают по улице налево, а она на лошади должна будет поскакать направо до угла, повернуть за угол пустого участка, и там он, её родной папа, будет ждать с машиной. Даже если из «джипов» её сразу заметят, то пока машины развернутся, она будет уже далеко. «Уже совсем скоро! Жди сигнала, доченька!»
В голове у меня была полная путаница. Из его объяснений я понял только то, что Ленка должна ускакать на лошади, а он её будет ждать за углом. Но как он повезёт Ленку, какие у него документы, какие вообще нужны документы – ничего не сказано.
Я помню, как Мишка Голубовский, наш с Ильюшкой друг, отсиживался у нас, потому что в его семье были жуткие скандалы: после развода мать хотела уехать с ним в Израиль и требовала письменного согласия отца, а отец орал, что ни за что не даст разрешения на вывоз Мишки. Так и не уехали и поженились обратно. Я посмотрел на Ленку – она была бледная, и губы дрожали. Ильюшка сидел как каменный и только часто хлопал глазами.
– Ну что, поедешь? – выдавил я из себя наконец.
Ленка молчала.
И тут очнулся братишка.
– Это не твой отец, – хрипло сказал он. – Родные отцы такими не бывают, если они родные.
– А если бывают? – тихо спросила Ленка. Из глаз у неё приготовились капнуть две здоровенные слезищи.
И тут уверенность опять вспыхнула во мне.
– А если бывают, то к таким отцам убегать нельзя. А если он хочет украсть тебя, чтобы отдать Сидякину, а тот за тебя потребует от Пал Сергеича его банк и этот замок? Отдаст Пал Сергеич, твой неродной отец, за тебя банк и замок, скажи?! Молчишь? То-то. Знаешь, что отдаст. А папаша твой отдал бы? Не знаешь! А если тебя хотят украсть для сидякинского свинячего Алика? Он же сказал, что ты обязательно будешь его девочкой…
Слёзы Ленки капнули на клавиатуру, на секунду задержались на буквах «П» и «Л» и стекли в щели у клавиш. Ильюшка вскочил на ноги:
– Надо сейчас же всё рассказать нашим папам. Они его схватят и допросят!
– А если он мой родной отец? – тихо сказала Ленка. И ещё две слезы упали на «П» и «Л».
– Знаешь что, – сказал я. – Напиши ему, что ты боишься, что тебе очень жалко маму, что у неё больное сердце и она не перенесёт волнения. Ну и всякое такое. Что лучше отложить переезд хотя бы на год. А за это время ты подготовишь маму и выучишь английский. Посмотрим, что он ответит на это.
– А если он ничего не ответит?
– Тогда всё станет ясно. Тогда всё расскажем нашим! – жёстко сказал Илья.
Ленка посмотрела на него с уважительным удивлением.
– Не надо рассказывать, – тихо попросила она. – А вдруг…
На следующий день привезли Иру. На «мерседесе», который не «бентли». Когда я узнал машину, у меня ухнуло и заколотилось сердце, и я, сам не знаю почему, спрятался за беседку. Сквозь стёкла я видел, как она выскочила из машины, как стала вертеть головой, оглядываясь по сторонам. «Меня ищет», – подумал я, и меня опять всего залило радостью. Ленка и Ильюшка уже бежали к ней из оранжереи, а я всё стоял и старался, чтобы сердце так не бухало: аж в затылке отдавалось.
Девчонки уже обнимались, когда я вышел из-за беседки и, держась, чтобы не помчаться рысью, пошёл к ней. Она сразу увидела меня и, не стесняясь, побежала навстречу.
– Рад? – спросила она без голоса, одними губами.
Я не ответил, но это и не было нужно, она и так всё видела и понимала.
В тот день мы с Ирой сидели в беседке, пили сок и болтали, перебивая друг друга, потому что всё время появлялись всякие мысли, которые обязательно нужно было тут же высказать. На улице раздался треск: проезжал мотоцикл.
Вдруг что-то тяжело стукнуло по крыше, прокатилось по ней, со звоном разбилось, и прямо под дверью сразу вспыхнуло яркое, мощное пламя. Мы вскочили с мест и замерли, не понимая, что происходит. Я оглянулся на Иру. Она стояла, держась за щёки, и в глазах её был ужас.
– Мы не выйдем отсюда… – почти беззвучно сказала она.
Но я понял. И у меня в голове мгновенно пронеслось, что мы сгорим, и я как будто увидел окаменевшую маму, папу с почти чёрным лицом, растерянного Ильюшку, не понимающего, как это так, что меня теперь не будет рядом с ним никогда. Будто наяву увидел кричащую, охваченную огнём Иру… И тут я услышал дикий вой сирены. Я оглянулся. Сквозь стекло стен я увидел нос пожарной машины, всунувшийся в отъехавшие в сторону ворота, пожарных, вбегающих во двор, услышал крик: «Пожар! Всем выйти во двор!»
Со звоном лопнула стеклянная дверь, нас обдало жаром, язык пламени ударил в потолок. И тут я как будто проснулся: взвыв от натуги, поднял с пола тяжёлую керамическую вазу с какими-то сухими метёлками и изо всех сил треснул ею в стекло противоположной стены. Ваза разлетелась на куски, стекло с грохотом осыпалось, но снизу остались торчать длинные осколки, острые, как ножи. Пламя потянуло в беседку. Я схватил Иру за руку и рванул к пробоине, но перепрыгнуть торчащие осколки было невозможно. Я бросился к стулу, чтобы выбить эти осколки-ножи, и тут возле беседки возник охранник Николай с пожарным кайлом в руке. Он одним взмахом снёс торчащие осколки и протянул к нам руки: «Прыгайте!»
– На диван! – крикнул я и испытал невыразимое облегчение, увидев, что Ира поняла меня.
Она вскочила на сиденье, потом на спинку дивана и прыгнула наружу, пролетев над остатками осколков. Николай подхватил её на лету. Я вылетел вслед за ней.
– Успел! – хрипло крикнул Николай. – Счастье, что глянул на монитор и увидел, что вы здесь.
Мы схватились за руки и побежали за Николаем прочь от полыхавшей беседки. Сквозь дым я видел пожарных, бегающих по двору, и удивился, почему они не тащат за собой шланги, не гасят пожар. Я услышал чей-то крик:
– Где девчонка и парень?.. Что?! В беседке?! Они же сгорели там!! Да нам за это… – И потом страшную ругань.
– Мы здесь! – крикнул я.
И тут же перед нами возник пожарный, схватил нас обоих в охапку и побежал к воротам, крича:
– Здесь они, живы, оба живы!
– Стой! – взревел Николай и бросился к нему. Но за его спиной появился ещё один пожарный, взмахнул рукой, и Николай упал лицом в траву.
Из дыма вынырнул какой-то мужик в обычной одежде со злыми, тяжёлыми глазами и лицом, закрытым какой-то тряпкой, глянул на нас и приказал:
– Они. В машину обоих. Быстрее!
И пожарный бегом понёс нас за ворота.
Мельком я увидел пожарного, лежащего лицом вниз, двух пожарных, выбегающих из дверей Ленкиной башни с криком: «Нет никого!», ещё одного возле дома, разводящего руками. Услышал крик главного: «Всё, уходим, скорее!», увидел, что все пожарные бегут к воротам, и вдруг понял, что это похищение, а эти пожарные – вовсе не пожарные.
От страха мне перехватило горло, я дёрнулся, получил по голове, а дальше всё будто завертелось и остановилось только в мчащейся машине, где мы с Ирой сидели зажатые между двумя мужиками, быстро стаскивавшими с себя пожарную форму. Я захотел заорать, но получилось какое-то мычание. Я глянул на Иру и увидел, что руки у неё стянуты за спиной, а рот заклеен скотчем, и понял, что я тоже связан.
Я попытался вскочить, но мужик рядом со мной снова больно щёлкнул меня по голове и приказал:
– Тихо сиди. Целее будешь. Сейчас приедем.
Машина остановилась. Нам с Ирой надели на головы чёрные мешки, вытащили из машины и повели куда-то. Сначала по двору: слышно было, как скрипит под ногами гравий. Потом по трём ступенькам вверх: крыльцо. Потом по коридору: каблуки их ботинок громко стучали по деревянному полу. Потом вниз, снова по дереву, и, наконец, посадили на что-то мягкое и сняли мешки.
Мы были в нормальной комнате, только без окон: подвал, наверное. В ней был длинный диван углом, низкий столик, четыре стула и комод. Лампа под потолком. Напротив входной двери ещё дверь. Ира сидела рядом со мной, глаза у неё были огромные, но она не плакала. Я прислонился к ней плечом и почувствовал, что она дрожит. Я осторожно прикоснулся к её рукам, стянутым за спиной, своими связанными руками, нашёл её пальцы и сжал их. Дрожь стихла.
В комнате был только главный этих бандитов-пожарных, лицо по-прежнему было закрыто тряпкой. Он сидел за столом и глядел на телефон, лежащий перед ним. Телефон зазвонил. Он неторопливо взял его.
– Привезли, – сказал он. – Парень и девчонка. Второго не нашли, нужно было срочно смываться. Охрана успела запереться, вызвала ментов. Одного из моих подстрелили, плата отдельно. – Потом долго слушал, ответил: – Хорошо! – отключился и повернулся к нам: – Я вас сейчас развяжу. Орать здесь бесполезно, убежать невозможно. Будете вести себя разумно, ничего плохого вам не сделают. Кормить будут три раза в день. Спать здесь, на диване. Подушки, одеяла, простыни – в комоде. Туалет с ванной за той дверью. Там и полотенца, и мыло. Сколько вам здесь сидеть, не знаю, это уже не моё дело. Еду принесут через час.
Он встал, вытащил нож. У меня задрожало в животе, а глаза у Иры стали ещё больше. Он разрезал скотч на руках и вышел. Мы слышали, как в замке повернулся ключ.
Пальцы слушались плохо. Я потёр руки о штаны, в кистях закололо. Я осторожно отклеил скотч со рта Иры, потом свой. И тут она вцепилась в меня и заплакала.
Она плакала беззвучно, только плечи вздрагивали. Я сам чуть не плакал от жалости и старался придумать, как её успокоить, но ничего не придумывалось. И вдруг меня осенило. Я обнял её и стал тихо-тихо говорить ей почти в самое ухо:
– Ты самая лучшая девочка на свете, я и не думал, что такие бывают. Ты самая умная, добрая и неожиданная…
Она замерла, слушая меня, а я продолжал:
– Ты самая красивая, красивее Ленки…