– Ну уж неправда, Лена красивее, – тихо ответила она.
И я понял, что удалось.
– Нет, правда! – ответил я уверенно. – Ленка – она как люминесцентная лампа: светит ярко, но не греет, а ты как костерок в лесу: и светишь, и греешь. И ты можешь зажечь всё, что горит. И на тебя, как на костерок, хочется смотреть неотрывно. Ты – как моя мама, а Ленка – как её мама.
Я сам не понимал, откуда у меня берутся такие слова. У нас в школе выступал как-то один поэт и говорил, что его стихи ему нашёптывает высшая сила. Бог, что ли? Не-е, когда он стал читать нам свои стихи, мы сильно засомневались, что их ему нашептал Бог. А вот слова, которые я говорил Ире, могли быть от Бога.
– Твой брат ещё как загорелся от её холодного света, – сказала Ира. – Нет, Лена не такая, она хорошая. И умеет радоваться радости друзей. Только вспыльчивая. Тётя Вера, её мама, тоже хорошая, но слишком боится всяких забот и затруднений. А почему нас украли? Кто это сделал? Ты знаешь?
Мне стало легче. Успокоилась. Теперь будем думать, что делать и как тут жить.
Я опять наклонился к её уху и, делая вид, что касаюсь его губами случайно, тихо зашептал:
– Этот подлый Сидякин, ты помнишь, ты тогда сама прочитала о нём по губам, хочет отобрать банк у Ленкиного отчима. А у нас – дачу. Пал Сергеич не даётся, и наш папа дачу не отдаёт. А Сидякина пилит его жена и этот его подлый Алик, который приставал к Ленке на дне рождения. Он ещё заявил, что она теперь будет его девочкой, помнишь? Поэтому Сидякин решил похитить нас с Ильюшкой и Ленку, потому что наши отцы за нас отдадут всё. Отвечай мне тоже тихо-тихо, потому что здесь наверняка есть «жучки» для подслушки.
У Иры опять расширились глаза, и она зашептала мне в ухо:
– А почему тогда они утащили меня?
– Они думают, что ты – Ленка. Помнишь, этот, что здесь сидел, сказал по телефону: «Девчонка и один мальчишка у нас, второго не нашли». Они же не знали, что в замке появилась вторая девочка. Надо будет им сказать, что ты не Ленка, может быть, они тебя отпустят. Завяжут глаза, отвезут в посёлок и отпустят.
– А тебя?
– Нет.
Ира ничего не ответила. Мы сидели, прижавшись друг к другу, будто приросли. Неожиданно она вздрогнула, обхватила меня за шею и выдохнула в ухо:
– Ничего я им не скажу. Я останусь здесь с тобой.
И опять горячая волна радости и тревоги залила меня.
– Не бойся, – зашептал я. – Нас обязательно спасут.
Здоровенный мужик принёс еду и молча вышел. Еда была нормальная, но вилок и ножей не было, только ложки. Есть не хотелось, но что-то через силу я всё же проглотил. Ира, глядя на меня, тоже немного поела. Мужик унёс посуду и запер дверь. За всё время я впервые поглядел на часы: поздно, в замке в это время мы уже спали.
Ира вытащила из комода простыни, одеяла, подушки, внимательно всё осмотрела:
– Чистое, надо же, – и постелила на диване головами в угол: подушка к подушке, ногами в разные стороны. Снова пошарила в комоде: – Халатика, конечно, нету, – вытащила ещё одну простыню и ушла с ней в ванную.
Когда она вышла оттуда, была завёрнута в эту простыню. Наверное, приняла душ.
– Погаси свет, – сказала она. – Мне нужно лечь.
И я вдруг понял, что под простынёй у неё ничего нет, и меня будто обварило кипятком. Наверное, я покраснел, потому что она тоже покраснела, до слёз, сказала дрожащим голосом:
– Не смей на меня так смотреть! – и отвернулась.
Я поскорее выключил свет, забежал в ванную и стал плескать холодную воду в лицо. Когда я вернулся в комнату, она уже дышала тихо и ровно – спала. Я осторожно добрался до своей постели на диване и улёгся, стараясь дышать потише, чтобы не разбудить её.
Когда я устроился и затих, я вдруг ощутил на своём лице её руку и услышал шёпот:
– Я больше не смогла бы тебя видеть.
Я сжал её ладонь, и мы заснули, держась за руки.
После завтрака я рассказывал Ире про войны муравьёв с термитами, как термиты-солдаты затыкают изнутри своими большими головами входы в их дом-термитник, а наружу торчат только громадные челюсти. Муравьи пытаются их вытащить и ворваться внутрь, и если им это удаётся, то начинается побоище в глухой темноте и тесноте. Она сидела на диване, поджав ноги, и смотрела на меня не отрываясь, как будто я сам был в муравьином войске и рассказываю о своих подвигах.
Неожиданно в дверях повернулся ключ, и в комнату вошёл тот, главный, с тряпкой на лице, а за ним этот свинячий Алик, просто сияющий от счастья.
– Ну что, родненькие мои, попались?! Говорил я вам, что всё получается, как я хочу. Ты у меня сейчас узнаешь, как перечить Алику Сидякину! А потом будешь смотреть, как я с ней… – Он оглянулся на Иру и запнулся. – Кто это? Это не Рыжая! Вы кого притащили? – повернулся он к мужику в тряпке. – Это же не она! Вам кого было велено взять? Дочку банкира, а это кто? А-а, я тебя узнал, ты её подруга, помнится, ты на дне рождения смеялась надо мной. Хм! А ты неплохо смотришься, сойдёшь, пока Ленку не привезут…
– Нам было сказано, что в замке одна девчонка и двое парней, – сказал мужик.
– Это ты моему отцу объяснишь. А сейчас возьми-ка его за руки и держи покрепче.
Мужик железной хваткой сжал мне руки за спиной. Алик медленно подошёл ко мне и вдруг сильно ударил кулаком в нос. У меня потемнело в глазах, хлынула кровь. Сквозь гул в ушах я услышал крик Иры. Новый удар, под глаз, и голос этого, главного:
– Хватит. Василий Степаныч не велел портить товар.
– Не твоё дело. Я с отцом сам разберусь. А этому надо объяснить, что на меня хвост задирать нельзя. Выполнять, что я прикажу. Я – Сидякин, а он – никто, пыль. Чтобы понял, скот, кто хозяин. Сейчас ещё разочек-другой, третий, пятый пройдусь по нему и займусь этой, подружкой. А будет брыкаться, разукрашу её почище, чем его.
Ещё один удар, в живот. Опять неистовый Ирин крик, будто ударили её. Перехватило дыхание. Я успел чуть сдвинуться, так что после удара опомнился сразу, но сделал вид, что не стою на ногах, захрипел и обвис в руках мужика. Он отпустил меня, и я сразу изо всех сил врезал по гадко улыбающейся, потной роже Алика и ощутил мгновенное счастье, увидев его изумлённые свинячьи глазки и услышав его визг. Он отлетел к стене, схватился за рожу, я прыгнул за ним и дал ему в брюхо. Он согнулся и повалился на пол, выпучив глаза, икая и хлопая ртом. Я ещё успел дать ему ногой – он только хрюкнул, – замахнулся снова ударить, но мужик молча отшвырнул меня, ухватил его поперёк туловища и вынес в коридор.
Оттуда понёсся вой:
– Ма-а-ама! Он меня чуть не убил!
Следом сразу вопли его мамаши:
– Боже мой, кровь! К врачу, скорей к врачу!! Как он посмел! Он за это дорого заплатит, хамское отродье! Я его на куски порежу!..
Я кинулся к Ире – она задыхалась от плача.
Мужик вернулся и шагнул к нам с Ирой. Я обхватил её, чтобы хоть как-то закрыть плачущую, дрожащую, от этого бандита, пусть на одну только минуточку, но ничего не произошло. Мужик стоял на месте и не собирался нападать на нас. Глаза его сейчас не казались страшными.
– Парень, ты чей такой? – спросил он, в голосе его звучал интерес.
Я не ответил.
– Он А-алёша Ду-ду-бровин, – всхлипнула Ира.
– Иван Ильич Дубровин тебе кто?
– Отец, – ответил я.
Мужик помолчал.
– Вот, значит, на кого Василь Степаныч замахнулся, на Иван Ильича сыновей. Смел. Смел, да глуп, не вызнал, на кого руку поднял. Слушайте-ка внимательно: вы сейчас отсюда выйдете и меня запрёте, ключ в двери снаружи. Если что, скажете, что подстерегли, когда я вернулся, выскочили из комнаты и повернули ключ. Подниметесь из подвала – дорога одна, найдёте – и дуйте прямо к сторожке, там никого не будет, эта сумасшедшая баба всех бойцов с собой в больницу потащила, её с сыночком охранять. Дверь из сторожки на улицу заперта, а окно и решётка на шпингалетах, открываются изнутри. Вылезете, гляньте налево: увидите радиомачту с красными огнями, идите прямо на неё. Ты, Алёха, должен её знать: она в полкилометре от вашего дома. Всего вам тут бежать час, может, чуть больше. К замку подходите осторожно: за ним следят. А ты, Алёха, если доберётесь, скажи отцу, что тебе Рваный помог. Встречались мы с ним, я тогда сразу всё про него понял. Он, когда со Степанычем разбираться станет, мне тебя зачтёт. – Мужик снял с лица тряпку, мы увидели широкий страшный шрам от угла рта до шеи. – Ну, бегите. Ключ в замке оставьте.
И мы побежали. На бегу я стащил с себя окровавленную рубашку, чтобы кровь не привлекала внимания, вытер ею лицо. Народу на улицах почти не было, редкие прохожие к нам не приглядывались: мало ли, побили парня из-за девчонки, теперь оба бегут домой, дело житейское.
Добежав до мачты, мы огляделись и пошли у самых заборов, остерегаясь слежки. Ира первая заметила, как из какой-то калитки вышел толстый мужик и быстро пошёл за нами. Мы прибавили шагу, он – тоже, мы побежали, он заорал, чтобы мы сейчас же остановились, и побежал следом, доставая из кармана телефон, и стал в него что-то кричать. Он пыхтел, задыхался, но отставал от нас.
Вдали из-за угла показалась машина и поехала нам навстречу, и я каким-то чутьём понял, что это тоже за нами. Стало ясно, что если даже мы сможем добежать до ворот замка, то открыть нам не успеют. Я мчался изо всех сил, тащил за руку Иру и молился, чтобы Бог, если Он есть, сделал так, чтобы хватило сил, чтобы Ира не упала, чтобы наша калитка не была заперта изнутри.
Дядька уже не бежал, а шёл, хрипя и кашляя, но машина была уже почти рядом, когда я нажал на тайный гвоздь, толкнул калитку, она открылась, мы влетели на участок, и я задвинул щеколду. Ира хватала ртом воздух, мне тоже нечем было дышать, сердце билось в горле, но я потащил её дальше. В калитку тяжело ударили, забор загудел.
Мы забежали за сарай, я из последних сил поднял плиту – Ира смотрела на меня дикими глазами – и прохрипел: «Лезь, я за тобой!» – и был счастлив, что она молча, сразу нырнула в нору. Я ещё успел осыпать ногой край канавы, будто мы пролезли под забором к соседям, кинул на тот участок свою рубашку и опустил над собой плиту. Через секунду мы были в нашем с Ильюшкой тайном гнезде, на сухом сене, никому не видимые и не слышимые.