Вода была жуть какая холодная, но я знал, что потом станет очень хорошо, и сказал брату, что он трус и ему должно быть стыдно. Я даже попросил, чтобы он осторожно полил мне на спину. Он так и сделал, а потом вдруг перевернул ковшик, и вода хлынула и на спину, и на пол, и сзади в трусы. У меня аж дух захватило, а Илья сразу заверещал, что он не нарочно, и кинулся бежать. Но я-то его знаю с рождения и зачерпнул ковшом из ведра, рванулся за ним и воткнулся головой в папин живот, а вода из ковшика, конечно, выплеснулась папе на тапки. Папа крякнул, ухватил меня за ухо и стал неторопливо разглядывать лужу на полу, мои мокрые трусы и свои тапки. Я закрыл глаза. Папа посопел некоторое время надо мной, отпустил ухо и велел вытереть лужу, подобрать мыло и отнести таз с водой в душевую. Я было заикнулся, что это всё Ильюшкины дела, но папа опять засопел, и я взялся за тряпку. А Илья, как всегда, увернулся. Умеет, гад. Ничего, придёт и моё время…
Я дотёр пол, вымыл руки, достал из нашего чемодана чистые трусы брата, а свои, мокрые, кинул ему на подушку, нашёл папу, сказал ему, что хочу есть и нечего морить родных детей голодом, и пошёл искать Илью. Как я и ожидал, возле дома его не было. Ясно, прячется. Ещё лучше, найду где-нибудь на участке подальше от дома и там объясню ему, насколько он был не прав. Я обежал весь участок – нигде.
Ага, калитка приоткрыта: спасается на улице. Поймаю сразу – получит, убежал далеко – закрою калитку на засов. Начнёт стучаться – открою и встречу. Никуда не денется. Я вылетел за калитку – и обалдел! Прямо напротив нашего участка, просто улицу перейти, стоял настоящий за́мок. Высоченная длиннющая стена с воротами и по углам настоящие башни с узкими окнами. Ворота огромные, а в них ещё дверь с окошком. А над воротами – башенка с золотым куполом, крестом и иконой. Ну прямо как рыцарский замок, только всё было не грубое, каменное, серое, как в кино про рыцарскую старину, а белое, гладкое, под яркими зелёными крышами, очень красивое и чистое. И всюду по верхнему краю торчали кронштейны с фонарями и видеокамерами.
Я увидел Ильюшку – он стоял с распахнутым ртом, и я понял, что у меня тоже отвисла челюсть. Я захлопнул рот и ткнул брата в бок. Он очнулся, повернулся ко мне и спросил:
– Это что, музей?
– Вряд ли, – ответил я. – Музей был бы старый и облезлый, и у входа висела бы доска с названием и расписанием работы, а возле неё было бы окошко кассы. И это точно не крутая фирма – там тоже висело бы что-нибудь у входа, и была бы автостоянка для сотрудников с будкой и здоровенной мордой в ней. Может быть, это дача какого-нибудь нефтяного барона или штаб-квартира какой-нибудь политической партии? Например, тёткиных коммунистов: дачный посёлок-то был их. А-а… может быть, это дом какой-нибудь мафии.
Илья помотал головой.
– Ничего себе соседи… – удивлённо протянул он, и я с ним согласился.
– Эй, голодные дети, где вы?! – раздался мамин голос, и мы пошли есть.
За завтраком мы спросили у папы, что это за за́мок такой, но он пожал плечами и сказал, что, скорее всего, это загородная резиденция какого-нибудь «нового русского», которому некуда девать деньги, но вообще это не очень интересно. Ладно, ему неинтересно, а нам интересно, разберёмся позднее, а пока и дома дел хватает.
После завтрака папа с мамой стали осматриваться и составлять список неотложных дел, а мы полезли на дерево возле самого забора, чтобы поглядеть на замок, потому что даже с крыши нашего дома нельзя было заглянуть за высоченную стену этого замка. К тому же на крыше мы были бы видны и прохожим, и из замка, и папе с мамой, а на дереве из-за густой листвы нас никто не увидит. Точно.
Дерево было большое, развесистое и очень удобное: нашёлся ящик, с которого легко было достать до первой ветки, а дальше наверх – как по лестнице. Чтобы заглянуть за стену, пришлось лезть довольно высоко, было даже страшновато, но зато устроились мы отлично. Я – на большой ветке, плечом к стволу, а за спиной – другая ветка. И ветка под ногами. Как в кресле. А Ильюшка – чуть пониже, верхом, ствол за спиной, а ноги упираются в две другие ветки. И захочешь – не упадёшь. Но всё равно, надо будет захватить с собой сюда верёвку и привязываться каждый раз обязательно. Всякое может случиться, вдруг рванёт внезапный шквал и сдует нас…
Когда мы наконец устроились и раздвинули листья, то ахнули. У нас участок большой, а у этих – ещё раза в четыре больше. Посредине стоял домище, нет, дворец с высокими окнами, башенками, широким крыльцом с фонарями и тоже белый с зелёной крышей, а перед ним был ровный-ровный газон и мраморный фонтан с какой-то фигурой в центре, только вода из него не текла. И дорожки, выложенные жёлтым кирпичом и обставленные фонарями, не то что наши протоптанные в траве тропинки. А в правом углу была беседка, но не как наша – пол, столбы и крыша, – а восьмиугольный домик с маленьким мраморным крылечком и стеклянными стенами, а внутри был виден стол с креслами, диванчики и шкаф, тоже стеклянный. Да-а, как в кино. Наверное, они здесь ведут важные переговоры. Может быть, политические, а может быть, про то, как кого-нибудь убить.
За главным домом виднелись ещё какие-то постройки, теннисный корт и что-то стеклянное. Ильюшка предположил, что это бассейн, а я – что это оранжерея или зимний сад, потому что бассейн должен примыкать к дому, чтобы не ходить от него до дома по улице, особенно в плохую погоду. Но брат сказал, что для этого у них наверняка есть подземный ход с лифтами.
Ни во дворе, ни в беседке не было видно ни одного человека. Папа позвал нас, и мы уже собрались слезать, как вдруг из-за дома вышла настоящая лошадь. Её вёл за уздечку мужик в сапогах и белой рубахе, а на лошади сидела девчонка. Она была одета как наездница на скачках: короткая чёрная курточка, белые рейтузы, чёрные сапожки с блестящими шпорами, на голове чёрная шапочка с длинным козырьком, а из-под шапочки – рыжие волосы. Я посмотрел на младшего, а он уставился на эту девчонку и не дышит.
Мужик что-то негромко скомандовал, и лошадь пошла по круглой дорожке на длинной верёвке. Мужик стоял посредине, держал верёвку за свободный конец и только поворачивался вслед за лошадью. Ой, как всё это было красиво! Тёмно-рыжая лошадь, а грива и хвост – светло-рыжие. На ногах у неё белые бинты, а на лбу белый фонтанчик из перьев, блестящие бляшки на всяких лошадиных ремнях, блестящие стремена, красное с жёлтым седло и рыжая девчонка… Здо́рово!
Мужик что-то опять скомандовал, и лошадь побежала. Девчонка подскакивала в седле, мужик хмурился и покрикивал:
– Сядь ровно! Подбери поводья… Спину держи, сколько можно говорить!
Лошадь побежала ещё немного быстрее, девчонка бросила поводья, повалилась вперёд и обхватила лошадь за шею.
– Опять! – крикнул мужик. – Стой!
Девчонка выпрямилась, закусила губу и потянула поводья. Лошадь остановилась.
– Алексей, Илья, где вы? – раздалось с участка. – Сколько можно вас звать? Сюда сию же минуту!
– Ильюшка, родитель явно в гневе, – сказал я. – Надо слезать, и поскорее, а то начнутся репрессии.
Брат даже не пошевелился. Похоже, он не слышал и не видел ничего, кроме этой рыжей девчонки на лошади. Папа уже гремел, и лучше было мчаться со всех ног. Я ткнул Илью пяткой, он вздрогнул и опомнился.
– Идём! – закричал он. – Что, уж и в уборную нельзя?!
– Зачем звали? – спросил я, когда мы добежали до папы.
– Вот что, землевладельцы наглые! – пророкотал папа. – Не думаете ли вы, что мы с мамой ваши наёмные работники? Как насчёт того, чтобы и вам потрудиться в вашем поместье? За мной!
Деваться было некуда – умеют родители сказать так, что и возразить нечего. Пришлось приниматься за работу.
Мы возились в доме до самого обеда и лишь слегка привели его в порядок, чтобы в нём можно было жить. После обеда мама стала всё в доме мыть: столы, стулья, стены, пол, потолок. А мы с Ильёй только успевали подтаскивать вёдра с чистой водой и утаскивать с грязной. Ну, пол, может быть, и надо помыть, ну, столы со стульями, но стены и потолок-то зачем?! С них же грязь сама падает! Но маме объяснять это бесполезно, она в таких случаях неумолима.
Потом мама стала готовить ужин, а мы отправились к папе, помогать ему разбирать барахло в сарае. Когда мы туда вошли, то просто ахнули, столько там было разных интересных вещей. Две косы, серп, топоры, пилы, всякие инструменты, висевшие на вбитых в стену гвоздях. Толстые и тонкие шланги, рулоны полиэтиленовой плёнки, чёрной и белой, листы фанеры, старые стулья, куча самых разных деревяшек, длинная лестница – лазить на крышу – и лестница-стремянка поменьше. Ящики с гвоздями и непонятными металлическими деталями, вёдра, старинное мятое корыто и ещё много-много всяких непонятных вещей.
А ещё в углу мы нашли лист фанеры, а когда его приподняли, под ним оказалась дыра в полу. Люк! Мы переглянулись и положили фанеру на место. В общем, этот сарай – просто дар для нас с Ильюшкой: с такими материалами и инструментами можно соорудить всё, что хочешь, хоть космический корабль. И залезть в сарай можно будет через эту дыру, даже когда будет висеть замок.
Мы стали папе помогать, но он нас быстро отправил обратно к маме, потому что нам всё время было нужно, чтобы он посмотрел, что мы ещё нашли, требовали, чтобы он объяснил нам, для чего каждая вещь, спорили, что где должно лежать, и поднимали страшную пыль.
До мамы мы с Ильёй, конечно, не дошли, а снова полезли на дерево, но на этот раз захватили с собой большой бинокль, который нашёлся в ящике буфета в доме. Но девчонки во дворе уже не было, а у дома стоял здоровенный «джип», громадный, как танк, и навороченный, как новогодняя ёлка. Брат посмотрел на нашу «девятку» и скривился. Мне стало обидно за неё, но я промолчал. Что я мог ему сказать? Что наша машина лучше?
Тут из-за дома появились широченные мужики, все в чёрных костюмах и белых рубашках с галстуками. Четверо. Двое встали у дверей дома, а двое пошли к воротам. Мы замерли, интересно ведь, прямо как в бандитских сериалах. Из дома вышел ещё один мужик, потоньше и поменьше этих, нырнул в «джип», те двое быстро сели с ним, ворота разъехались в стороны, и «джип» двинулся. Сразу же из-за дома выехал второй точно такой же, притормозил у ворот, другие два «шкафа» впрыгнули в него, и он уехал вслед за первым. Ворота закрылись, и всё опять стало пусто, только окна дома ярко блестели.