– Как вести себя будешь.
Сидякин поднял голову:
– А чего хотите?
– Мне, моей фирме оплачиваешь затраты на расследование всех этих твоих дел. Плюс большой моральный ущерб. Из этих денег вычтешь стоимость роликов, которые ты подарил моим ребятам, иначе, боюсь, они их не наденут. Паше передашь все акции его банка, и свои, и те, которые ты скупил на подставных лиц. Как всё это сделать, он тебе скажет. Моральный ущерб, само собой. Отдельно оплатишь сожжённую беседку, счёт он тебе представит. В Пашином банке наверняка у тебя есть твои люди, их назовёшь. Да, чуть не забыл: подлинное завещание на мой участок вернёшь нотариусу. Все материалы на тебя остаются у нас, и не дай тебе бог даже отозваться плохо о любом из нас, а уж если с кем-нибудь из близких нам людей что-нибудь случится, спрос будет с тебя, даже если ты будешь ни при чём. Запомни это. Помощникам твоим, что тебя сдали, я обещал прощение, всем, кроме Анатолия Михалыча, друга твоего верного. А Алику, сыну своему, объясни, что, если он посмеет даже подумать о том, чтобы напасть на Лену, подругу её Иру или на моих ребят, ответите вы все. Тут уж не пощадим ни его, ни тебя, ни твою Людмилу. Так скажи, чтобы дошло. Да, ещё: ни в министры, ни в мэры, ни в губернаторы пройти не пытайся, не дадим. А сейчас пиши признание по всем своим делам, что здесь упомянуты, все имена-отчества-фамилии подельников твоих и исполнителей, на каждом листе распишись и отпечатай свой палец с треугольником линий.
Сидякин сгорбился над столом, долго молчал и наконец сказал:
– Выхода у меня нет. Обложили плотно. Давайте бумагу.
Когда всё было написано, подписано и передано папе и Пал Сергеичу, договорено о дальнейших действиях и Сидякин уже шёл на выход, он вдруг остановился и спросил:
– А чего это моя Людмила вдруг стала меня уговаривать, чтобы я бросил это дело, с банком и твоим участком, Иван Ильич? Якобы стал я дёрганый, нервный, плохо выгляжу, ну и всё такое. И чтобы мы уехали за границу отдохнуть… Ещё вчера кричала, что мне на неё и на сына наплевать, что я… Ну да сами знаете, что кричат бабы, когда им от тебя что-то нужно, а тут – словно подменили? Ваша работа?
– Ты извини, Василь Степаныч, но жена твоя тебя на опасные поступки толкала, и ты этого не видеть не мог. И устоять против неё не мог. Мы люди посторонние, мы позвонили ей и объяснили, насколько это опасно для тебя и для неё с сыном тоже. И она поняла. Бабы чужих слышат лучше и верят им легче, чем близким своим. «Нет пророка в своём отечестве». И ещё совет, примешь, не примешь – твоё дело, но разбаловала она твоего сына до опасных пределов: границ своим желаниям знать не желает. «Хочу! Подать!» Мама тут же к папе: «Папа, сделай, Алик хочет». Последствий он не боится: папа вытащит. Он растёт, и желания растут. Пока он просит, требует, истерики устраивает, а потом сам будет брать, а не дадут – вырвет с мясом, может быть, и с родительским. Отправил бы ты его учиться подальше от матери, хоть в Англию. Там вседозволенности ему не будет, границы чётко обозначат, ни учителя, ни соученики перед ним пресмыкаться не станут. А если и в деньгах ограничишь жёстко, будет ещё лучше. Может, дойдёт до него.
Сидякин выслушал всё молча и вышел.
И пошла у нас спокойная, размеренная жизнь. Тревога, которая до этого время от времени просыпалась во мне, ушла. Строгие наши родители забрали нас домой, хотя Пал Сергеич, тётя Вера и Лена с Ирой очень просили папу, чтобы он оставил нас жить в замке. Но папа рокотал, что мы совсем разбаловались, что у всех людей должны быть обязанности, что на даче полно работы и мы должны помогать родителям, да и школьные задания запущены безобразно. Как всегда, возразить было нечего, и до обеда мы с братом трудились, лишь вспоминая о тех опасных временах, когда сидели в осаде.
Пал Сергеичу удалось настоять, что обедать мы будем приходить в замок и оставаться там до вечера, когда папа и мама вернутся с работы и хоть немного отдохнут. А потом будем все вместе ужинать в замке, и так будет хорошо для всех. Сначала мы с Ильюшкой здо́рово скучали по девчонкам, но постепенно привыкли, и тем радостнее было встречаться с ними. И начиналось замечательное время, которое кончалось совместным ужином, долгими разговорами и ожиданием следующего дня.
Мы на удивление быстро подогнали все наши летние задания, у меня почему-то легко стали решаться самые сложные задачи. Работы, порученные нам родителями, мы старались делать быстро и хорошо, чтобы не заставили доделывать и переделывать за счёт послеобеденного времени. Мама, приезжая, громко удивлялась, а папа только довольно улыбался.
Ире звонили родители, сказали, что хотят забрать её домой: сколько можно сидеть на шее у добрых людей, даже если это родители лучшей подруги! Но Пал Сергеич и тётя Вера взяли трубку и уговорили их, чтобы оставили Иру до конца лета, и предложили им приехать в гости на субботу-воскресенье. Иркины родители сказали, что в субботу день рождения Иры и они должны увезти её домой. Пал Сергеич и тётя Вера предложили отпраздновать день рождения в замке, но родители стали говорить, что это неудобно, что соберутся родственники… И тут тихая Ира вдруг твёрдо заявила, что это её день рождения и она хочет встречать его здесь, со своими друзьями, а не с тётками-бабками-дедками и их детьми-внуками, от которых её тошнит. И это будет для неё лучшим подарком, и других ей не надо. И её родители согласились! Нашим бы папе с мамой быть такими покладистыми, мы тогда остались бы жить в замке…
Хм! И не сделали бы много чего нужного и полезного.
До воскресенья оставалось десять дней, и я начал волноваться. Прежде всего я напомнил папе про подарок – крестик, и папа снова молча кивнул. Потом я стал выяснять у Иры про её родителей: какие они, как их зовут, как мне при них нужно себя вести, а как не надо… И вообще, как её фамилия?! Мою фамилию она знает, а я её фамилию – нет!
Оказалось, что у неё очень известная фамилия: Беринг. Ира сказала, что её отец из того же рода, что и сам знаменитый мореплаватель. Правда, мама утверждает, что папины предки охотились на моржей и случайно свалились со льдины в Берингово море и с тех пор их стали называть Берингами. Папа делает вид, что сердится, и кричит, что мама должна гордиться такой фамилией, а если ей не нравится, может вернуть себе свою бывшую фамилию: Шумкина. Папу зовут Владимир Львович, маму – Ольга Олеговна. Папа называет её «Оля-в-квадрате». А вести себя с ними надо как со всеми.
Тогда я сказал, что как со всеми – невозможно, потому что я никогда ещё не знакомился с родителями, тут я запнулся, но заставил себя выговорить: с родителями своей невесты. Ира порозовела и сказала, чтобы я сейчас же перестал об этом думать и что как получится, так и получится. Я вздохнул и замолк.
Родители Иры приехали в субботу днём – мы слышали оповещение: «Владимир Львович и Ольга Олеговна Беринг». Больше никого не объявили, значит, Иркины сердито-весёлые опасения, что они притащат с собой двух бабушек и дедушку, не оправдались. Это было хорошо.
Потом папа достал коробочку с подарком и раскрыл её. Ильюшка, конечно, сунулся первым и охнул. Я отодвинул его и наконец увидел, что буду дарить, и сам охнул. Это был тоже крестик, но совсем другой: он был прозрачный, из хрусталя или стекла, но меньше Ленкиного и как бы лежал на тонком полупрозрачном зеленоватом, чуть изогнутом листике, с прожилками и зубчиками по краям, совсем как настоящем. На листике крестик был не очень заметным, но стоило его чуть наклонить, как он вспыхивал синим блеском, и вместе с ним мягким зеленовато-серым светом начинал светиться листик.
Подарок был такой красивый, что я долго не мог оторвать от него взгляд. Я даже подумал, не обидится ли Ленка, ведь этот подарок даже лучше, чем у неё. Потом поднял глаза на родителей и спросил:
– Кто это сделал?
Мама улыбнулась:
– Кулон придумала я, а сделали папины ребята.
Кулончик был на такой же серебряной цепочке, как и Ленкин, и коробочка была такая же, только тёмно-синяя. Я молча поцеловал маму и ткнулся головой папе в плечо. Мама достала из холодильника большой букет белых тюльпанов, и мы пошли.
Когда нас объявили и мы вошли в замок, первое, что я увидел, – бегущую к нам Иру.
Это была она и не она: в длинном, до земли, светло-синем платье с открытыми плечами, совсем взрослом, голубых туфельках, с незнакомой причёской, такая, что у меня тяжело забилось сердце. Подальше на лужайке стояли Пал Сергеич с тётей Верой и Леной, рядом с ними высокий, почти как мой папа, лысый мужчина в очках и тонкая женщина: отец и мать Иры. Ира схватила меня за руку и потащила к родителям, папа, мама и Ильюшка с букетом двинулись за нами.
– Вот Алёша, – объявила Ира. – Я вам о нём рассказывала.
Её папа и мама стали с интересом рассматривать меня, Ира не отрывала от них взгляд, стараясь уловить, понравился ли я им. А я стоял и боялся, что сейчас начну от смущения краснеть и улыбаться как дурак, рассердился на себя и сказал:
– Владимир Львович, Ольга Олеговна, поздравляю вас с днём рождения дочери. Вот подарок для Иры, ей, наверное, неинтересно, можно я отдам его вам, а она посмотрит потом? – и протянул им коробочку.
Ирка мгновенно оторвала взгляд от родителей, выхватила коробочку у меня из рук, раскрыла её, ойкнула и замерла над ней. Её папа снял очки, нагнулся к коробочке и удивлённо помотал головой:
– Надо же!
У её мамы расширились глаза, и она спросила:
– Дашь поносить?
Пал Сергеич, тётя Вера и наши папа с мамой засмеялись, а Ленка хлопала в ладоши и хохотала вовсю: права была Ира, она умеет радоваться радости друзей, нет в ней зависти.
Ира долго не могла налюбоваться кулоном, потом надела его, быстро прижалась ко мне, потянулась к моему папе – папа нагнулся – и поцеловала его, потом мою маму, потом Ильюшку и взяла у него букет. Ну вот, брата клюнула в щёчку, а меня даже не обняла. Зато так посмотрела…
Всем было хорошо. Илья, как обычно, был возле своей Ленки, которая с тётей Верой обсуждала что-то очень важное, похоже, связанное со стрижкой её рыжей гривы, и отмахивалась от Ильюшкиных советов. Моя и Иркина мамы весело болтали и смеялись, будто были знакомы уже сто лет. Владимир Львович о чём-то серьёзно беседовал с Ирой, она кивала и всё время оглядывалась на меня. Папа с Пал Сергеичем тоже серьёзно разговаривали, и я неожиданно уверенно прочёл по губам папы слово «Сидякин», и тихая тревога опять зазвучала во мне. «Пройдёт», – подумал я и тут же понял, что не пройдёт, что теперь эта тревога навсегда останется со мной, потому что Сидякиных много и я должен буду защищать Иру, а если понадобится, и брата, и маму с папой, в которых живёт та же тревога за нас и друг за друга. А потом придёт тревога за наших с Ирой детей, и в своё время эта тревога за близких передастся им, и надо будет постараться, чтобы они поняли и приняли эту тревогу, когда наступит их время…