Двое охранников погнали машины обратно, третий встал у нашей калитки, четвёртый на углу. Тут и я опомнился, поставил сумки, закрыл багажник и двери на нашей «девятке», подхватил сумки и понёс в дом. Краем глаза я увидел, что из окна башни торчит Ленкина голова с вытаращенными глазами.
Когда я втащил сумки на кухню, папа с Пал Сергеичем уже сидели за столом, стояла бутылка водки и два стаканчика, а мама суетилась, выставляя на стол всякую еду, и лицо у неё было потрясённое. Наверное, она тоже знала от папы, что этот Пал Сергеич погиб.
Ильюшка стоял в углу и дикими глазами глядел на Пал Сергеича. Увидел меня и спросил шёпотом:
– Что это?! Что там случилось?! Лена видела? Знает?
Но я ему шепнул, что расскажу потом, а сейчас надо стоять тихо, как мыши, чтобы о нас не вспомнили и не прогнали.
А Пал Сергеич в это время рассказывал, что своими глазами видел, как раненого папу вносят в санитарный вертолёт. И тут его роте скомандовали готовность, и они побежали к БТРам, сидели на броне и ждали приказа, а вертолёта от них не было видно. Через какое-то время Пал Сергеич увидел, что вертолёт с красным крестом взлетел:
– Вот он пошёл к ущелью, и вдруг снизу чиркнула яркая игла, и вертолёт превратился в огненный ком, из которого во все стороны полетели горящие клочья. Ребята попрыгали с брони, но комбат рявкнул: «Назад!» – и все залезли обратно. У некоторых текли слёзы. Тут с площадки поднялась штурмовая «Чёрная акула», выпустила четыре ракеты по ущелью – там началось ну просто извержение вулкана – и ушла через ущелье к базе.
Когда рота Пал Сергеича вернулась с задания, он стал спрашивать, может быть, хоть кто-нибудь выжил, но ему сказали, что погибли все. Даже опознать погибших не удалось, хоронили по списку отправленных.
Папа сказал, что их внесли в вертолёт, пилот ожидал приказа на вылет, и тут явились какие-то два чина, которым нужно было на базу. Пилот сказал, что «вертушка» загружена до предела, так что их он взять не сможет. Тогда старший чин, полковник, показал какую-то бумагу и приказал вынести двух самых рослых раненых и отправить их следующим рейсом. Пилота аж затрясло, он только сказал, что это же раненые, но «полкан» поставил его «смирно» и пригрозил трибуналом. Папу и ещё одного вынесли, эти сели и полетели. «А ведь эти два гада наверняка хотели прикрыться красным крестом!» Папу и второго взял к себе пилот «Акулы», и тут все увидели гибель санитарной «вертушки», и командир «Акулы» сам, без всякого приказа, поднялся в воздух и разнёс там всё в дым.
Когда после госпиталя папа вернулся, ему сообщили, что он со своими людьми должен принять «груз 200» – наших убитых солдат. Привезли трупы – одиннадцать чёрных мешков, передали жетоны и документы убитых, и папа вдруг увидел среди них документы и жетон Пал Сергеича. Ему сказали, что они держали оборону до последнего, но дом, в котором они отбивались, загорелся, и мало кого из убитых можно было узнать. В живых остался только один, Крутов, он тоже обгорел, не понять, останется ли лицо. Его уже отправили в госпиталь. И хотя этого на базе делать было нельзя, папа поставил над каждым мешком своего солдата, сам встал над мешком с Пал Сергеичем и приказал трижды выстрелить в воздух – дать салют чести над убитыми героями.
Пал Сергеич сказал, что его с ребятами отправил на задание начштаба Худаков.
– Помнишь эту сволочь подлую? Когда мы шли на объект, попали в засаду. Их там было под тыщу. Шли напролом. Хорошо, что я ждал чего-то такого от этого гада, шёл впереди с охранением, а роту держал метрах в двухстах позади. Худак как-то подвалил ко мне с «интересными предложениями» от врага, но я сказал ему, что подам об этом рапорт, вот он и отправил нас на смерть – сообщил кому надо, где и когда мы будем. Как только на нас полезли, роте я велел отходить, а сам остался прикрывать, связался с Худаком, потребовал поддержки, а он назвал меня трусом и пригрозил разжалованьем. Я тогда сказал, что послал рапорт про его воровство и предательство, но он только засмеялся и ответил, что я всё равно сдохну, а если уцелею, он лично подотрётся моим рапортом, а меня самого сгноит в тюрьме за гибель роты. И представить не мог, сволочь, что я роту стану спасать, а не побегу первым. Худак ведь зятёк начальника управления по снабжению, а этот негодяй коленом дверь открывал в любой кабинет. Ты знал?
Пал Сергеича ранило в живот, его оттащили в подпол, и он потерял сознание. Когда он очнулся, на нём лежали двое: солдат и лейтенант, мёртвые, лица обгорелые, у него самого было обожжено всё лицо и руки. Воздух раскалённый, дышать больно. Вокруг взрывы и треск «вертушек», и он понял, что пришла помощь и скоро появятся наши. Он знал, что Худаков свалит свою подлость на него, и понял, что обязан спастись и покончить с этой гадиной. Тот лейтенантик, что на нём лежал, Крутов, совсем молодой, год как из училища, был похож на него и ростом, и сложением, и даже немного лицом – все смеялись: братец. Он узнал его по кольцу на пальце, взял это кольцо, жетон и документы, а свои положил ему в карман. Вот так и получилось, что его похоронили.
В госпиталь к нему приехал отец этого парня, генерал из военной прокуратуры. Надо же, никто и не знал, что у него отец такой чин, молодец парнишка, настоящий. А у Пал Сергеича лицо забинтовано, узнать невозможно, горло тоже обожжено – едва шепчет, но он всё равно решил всё отцу рассказать. И про гибель сына, и почему он взял его документы. Генерал закрыл глаза, пять минут молчал, только руки тряслись, потом встал и сказал: «Выйдешь из госпиталя, найди меня» – и ушёл.
Когда Пал Сергеич вышел из госпиталя, он позвонил генералу и приехал к нему домой. Генерал сказал ему: «Всё про тебя вызнал, и то, что ты один на свете, детдомовский, и что настоящий солдат и командир, и как роту спас, и в письмах сын про тебя писал, что ты – Человек. И я один остался, жена недавно умерла. Если хочешь, будь моим сыном».
– Не поверишь, Иван, заплакал я. Знаешь ведь, как детдомовцы об отцах-матерях мечтают… Так я из Павла Данилыча Ржанкина стал Павлом Сергеевичем Крутовым, на четыре года моложе. Пластику в госпитале сделали, только небольшие шрамы остались. Друзья отца подмены не заметили, что не так – на ранения списали. Поселился я у генерала, старался каждое желание, каждое настроение угадать, да и в радость это было. Беседовали мы с ним вечерами, я слушал и впитывал. Мудрый он был мужик, многому меня эти беседы научили. Из армии меня списали, работу искать надо, а что я умею? Генерал, отец мой названый, сказал, чтобы я учиться шёл, как ветерана, да ещё после тяжёлого ранения, примут по льготе. А уж там – трудись, должен устоять, молодой ещё, не дурак, и характер есть. И не в какую-нибудь шарагу самодельную иди, чтобы только диплом получить, сейчас таких много развелось, а в старый вуз, где ещё учат понастоящему и со студентов не деньгами спрашивают, а знаниями.
Огляделся я. Куда идти? Чтобы шёл я в юридический, отец не захотел. Пошёл я в финансово-экономический, думал, легче будет, а то у меня с математикой-физикой в школе особой дружбы не было. Какой там! Математикой с первого курса оглушили. К школьным учебникам пришлось возвратиться. Бросить хотел не раз, но на генерала оглянусь – и снова за книги. К концу второго курса уже чуть ли не в отличники вышел, дальше легко пошло. Даже интересно стало. Читал много, старался вникать поглубже. А генерал тем временем тихо, неторопливо разобрался с Худаковым и его тестем. Сначала тестюшка попал под следствие, никакие связи не помогли. Отец мой названый приходил к его благодетелям, показывал кое-что и говорил, что, если сдадут подельничка своего, их, может быть, только упомянут, нет – в лучшем случае будет очень серьёзное беспокойство и останется компромат. А в худшем – сами понимаете… И так он это говорил, что сдавали и ещё спасибо говорили. А уж после этого и Худаков загремел на восемнадцать лет строгого без права на амнистию. Рапорт мой, который я под диктовку отца написал, «на базе под сейфом нашли», оказывается. Было расследование, всё подтвердилось. А что: почерк мой, подпись моя, а меня уже нет. Даже «героя» дали посмертно. Кто усомнится.
Пал Сергеич немного помолчал, а потом продолжил:
– Окончил я вуз, пошёл работать в банк. И тут отец помог: взяли не топ-топ менеджером, а на перспективное место. Себя показал, начал расти. Отец невесту подыскал, дочку одного богатея, приятеля своего. Глупая была баба, взбалмошная, но не злая. Зажили вместе. Привязалась ко мне, да и я к ней тоже. Вот только детей иметь не могла, из-за этого и пить начала. Отец огорчался, внуков хотел. Она и погибла по дурости – с папашей своим в ДТП влетела, оба разом – насмерть. Пьяная за руль села, а её папаша был совсем в отключке, спал на переднем. Оба непристёгнутые. Мне этот за́мок от неё достался, деньги немалые и память грустная. На деньги, что от жены остались, я свой же банк купил, стал хозяином. Братки какие-то нарисовались, заявили, что тестюшка мой им должен был и долг на меня переходит. Ну с этими-то мы с отцом быстро разобрались, но езжу всё же с охраной.
А потом встретил я Веру – к нам на работу проситься пришла. Я как глянул на неё – и всё. Раз увидел – не забудешь. Глаза испуганные, сердце колотится, аж ямка под горлышком вздрагивает. Птица в руке. Художник-оформитель. Одета бедно, но со вкусом. Замужем, дочка трёхлетняя. Муж – в Америке, она ждёт от него вызова. Дал ей работу в рекламном отделе, можно и дома работать, раз ребёнок… Я показал её отцу, посмотрел он и сказал: «Знаю я таких женщин: слабые, требовательные, на себе зацикленные. Твоих забот не разделит, другом тебе не станет, но женой будет верной. Слова мои ты услышал, решай сам. Может, тебе такая и нужна. Парень ты сильный. Хорошо хоть дочка у неё есть, мне сразу внучка будет». Я и сам всё понимал, а ничего с собой поделать не мог. Тянуть не стал, сделал предложение. Она сказала только, что замужем, но муж больше трёх лет вестей о себе не подаёт. Я объяснил, что устрою ей развод. Сказала, что совсем меня не знает. Я ухаживать стал: цветы, рестораны, театры, выставки. Однажды в ресторане отличился. Пристали к нам два «быка»: понравилась она, видите ли, их хозяину, а я чтобы топал отсюда, пока могу. Она глядит на меня, ждёт, что я буду делать. Ну, я и не стал звать охрану, сам уложил их аккуратно в проходе между столиками, стула лишнего с места не сдвинул, даже галстук поправлять не пришлось. Выучка-то осталась. Поглядел на неё – глаза огромные, но не крикнула, не взвизгнула, и я это оценил. Я оглянулся на их хозяина – сидит, идол золотозубый, моргает. Шагнул я к нему, он из-за стола своего мухой