– Нокс, как ты вовремя. Не мог бы ты сказать Вону, что он должен соблюдать устав?
– О чем речь? – спрашивает Нокс.
Музыкант тяжело вздыхает и опирается на футляр гитары.
– Я пел рождественские гимны. Но Уильям считает, что это можно делать только в двадцатых числах декабря. А до этого, – он рисует в воздухе кавычки, – «устав это запрещает».
– Ой, Уилл, – говорит Нокс. – Ты серьезно?
Уильям возмущен:
– Устав…
– Он даже не официальный, – Нокс потирает виски и ненадолго закрывает глаза. – Мы это уже не раз обсуждали. Это просто бумажка, которую ты сам сочинил.
– И жители этого города мне за это очень благодарны!
Что-то я в этом сомневаюсь. И судя по тому, как Нокс улыбается при этих словах Уильяма, я, похоже, права. С извиняющимся видом он обращается к уличному музыканту:
– Играй и дальше рождественские гимны, Вон. Уже середина декабря. Это совершенно нормально.
Уильям, кажется, в ярости. Мне с трудом удается сохранять спокойное выражение лица. Уж слишком смешно, насколько такая мелочь выводит его из себя.
Уильям тычет пальцем сначала в Нокса, а потом в Вона:
– Этот вопрос мы затронем на следующем городском собрании.
Нокс закатывает глаза:
– Как скажешь, Уилл.
Мы идем дальше, и впервые с момента моего приезда в Аспен я знакомлюсь с изысканной стороной этого городка.
– Здесь в основном закупаются туристы, – поясняет Нокс.
Я рассматриваю элегантную одежду в витринах и изумляюсь, когда в поле зрения попадает один дизайнерский бренд за другим.
– Мы не сможем купить здесь платье, – говорю я. – Это слишком дорого!
Он пожимает плечами и машет мне рукой, чтобы я шла за ним через дорогу:
– Считай это рабочей одеждой.
Я следую за ним к бутику, над дверью которого висит стильная табличка с надписью «Валентино»:
– Ага, конечно. Рабочая одежда за тысячу с лишним долларов?
– Тебя успокоит, если я скажу, что папа сможет списать их с налогов?
– Немного.
– Отлично. Тогда идем.
Мы заходим в бутик, и мне вдруг кажется, что я больше не в Аспене. Здесь все выглядит совсем иначе! Ни деревянного пола в рустикальном стиле, ни потрескивающего огня в камине. Будто у города две стороны. И, честно признаться, мне больше нравится зачарованная зимняя Страна чудес с ее милыми кафе, уютными ресторанчиками и украшенными узкими улочками, где все друг друга знают.
Поскольку у нас осталось мало времени, мне приходится искать платье в этом бутике, но я отчаиваюсь уже на первых примерках. Продавщица подбирает для меня разные фасоны и цвета, которые, по ее мнению, подойдут к моим глазам, но ни одно из платьев меня не впечатляет. Не потому, что они некрасивые, а потому, что они мне просто не идут. Версия меня в каком-нибудь из этих дорогих платьев… это просто не я.
Я выхожу из примерочной еще в двух платьях и качаю головой. Продавец-консультант хмурится, но ничего не говорит, забирает одежду из моих рук и спешит прочь.
Вздохнув, Нокс встает с обитого бархатом пуфика, который он занял, войдя в бутик, и с которого так и не вставал.
– Это всего на один вечер, хорошо? После этого можешь сжечь его, если захочешь, мне все равно.
– Я знаю. Просто… – я на мгновение прислоняюсь головой к стене примерочной. – Не знаю. Странно это как-то.
– Понимаю, – по его голосу не скажешь, что он сказал это просто так. Мне кажется, он действительно меня понимает.
– Просто попробуй, ладно? Представь, что это не по-настоящему. Ролевая игра, всего на один вечер.
Я натягиваю на лицо слабую улыбку:
– Хорошо.
В этот момент возвращается продавщица. Из ее хвоста выбилась прядь волос. Когда она протягивает еще одно платье, вид у нее отчаявшийся:
– Это последнее в вашем размере.
С благодарной улыбкой я беру его и ухожу в примерочную. Это черное платье длиной чуть выше колена, ткань украшена бисером и пайетками. Мне нравится V-образный вырез, потому что он подчеркивает мои ключицы, а они, как ни странно, нравятся мне больше всего. Благодаря шелковому подкладу мое тело прикрыто в нужных местах, и я должна признать, что платье мне нравится. С неуверенной улыбкой на губах я выхожу из примерочной.
Нокс поднимает глаза от своего журнала. Я понимаю, что он сглатывает. Его взгляд скользит с моего лица по моему телу, его губы на мгновение приоткрываются, прежде чем он снова берет себя в руки.
– Хорошо, – говорит он медленно, растирая бедра. – Я как раз собирался что-то сказать, но, э-э, прости… ты такая красивая, что я просто забыл.
Моя улыбка становится шире:
– Я его беру.
Некоторое время мы молча идем по улицам Аспена. Я рада, что Нокс несет черную сумку «Валентино», в которой лежит мое новое платье. С ней я бы чувствовала себя неловко, и, думаю, Нокс это понимает.
Мы уже почти прошли дорогие бутики, когда я вижу, как две девушки рядом с Abercrombie & Fitch тычут на нас пальцем и визжат. Вернее, на Нокса. Я толкаю его локтем в бок, чтобы он обратил внимание на своих фанаток, но они уже набрасываются на него. Не прекращая визжать, они лапают его со всех сторон и постоянно твердят, что в реальной жизни он выглядит еще лучше.
– Я видела тебя на шоу, – выпаливает Барби номер один.
Барби номер два кивает, как такса на приборной панели:
– Ты был великолепен. И поведение у тебя… очень сексуальное.
Его поведение? Фу.
Я украдкой смотрю на Нокса. Его улыбка кажется напряженной, но не думаю, что Барби это замечают.
И тогда у меня появляется идея.
– Нам пора, Нокс, – говорю я ему. – Ты же знаешь, что у Джейсона вечеринка…
– У Джейсона Хоука? – взвизгивает Барби номер один, а Барби номер два выдает потрясенное: «О, Боже».
Нокс бросает на меня взгляд, искренне говорящий: «Ты серьезно?»
Я просто ухмыляюсь и пожимаю плечами.
– Мы не хотели мешать, – говорит одна из двух фанаток. – Было круто тебя видеть. Вау.
Такса на приборной панели не перестает кивать, и я с облегчением вздыхаю, когда мы проходим мимо них.
Нокс хмыкает:
– Можно подумать, что я когда-нибудь пойду на вечеринку этого идиота. Ты невероятная, Пейсли.
– Я знаю.
Его телефон звонит. Он бросает быстрый взгляд на экран и закатывает глаза, прежде чем ответить на звонок.
– Что случилось? А-а. Да, недавно, – он немного ждет, затем: – Нет! Какое издание? Хорошо, Дженнет, тогда скажи «Миррор», что они не получат никакого заявления, – Нокс поджимает губы. – Ты мой пресс-секретарь, и ты четко им скажешь, что я не даю комментариев, ясно? Да, хорошо. Да. Тогда до встречи.
– Все в порядке? – спрашиваю я, когда он кладет трубку.
– Да, – он немного медлит. – Та история с нашей фотографией… пресса хочет знать, кто ты такая.
– Ой, – я смотрю на него. – Пожалуйста, не говори им, хорошо?
Он распахивает глаза:
– Конечно, не скажу. Моя личная жизнь никого не касается.
– Тебе не тяжело постоянно быть на виду?
Нокс кивает:
– Вот почему мне часто нужен покой и тишина. Как сейчас.
– Ой, – снова повторяю я. Я чувствую себя глупо. – Мне оставить тебя одного?
Он качает головой:
– Ты меня неправильно поняла. Я имею в виду, что с тобой сейчас… очень приятно.
У меня по коже бегут мурашки:
– Спасибо.
Нокс указывает на узкую тропинку, ведущую к горе Баттермилк:
– Пойдем со мной. Я хочу тебе кое-что показать.
Он приводит меня к амбару, который стоит на отшибе, между городом и горами. Здесь темно, поэтому Нокс включает фонарик на телефоне, чтобы открыть тяжелый железный засов на двери.
– Почему тут не заперто? – спрашиваю я.
Нокс смеется:
– В Аспене никто не крадет лошадей, Пейсли.
Когда мы входим в конюшню, в нос ударяет запах сена и навоза. Я изумленно оглядываюсь по сторонам.
– А вот и Салли! – восклицаю я, указывая на пестрого ирландского коба в самой дальней стойке, а затем поворачиваюсь к Ноксу. – Это каретные лошади?
Он закрывает дверь. С пола поднимается пыль.
Свет телефона освещает только половину его лица, другая половина остается в тени.
– Да. Они принадлежат Уильяму.
– Обожаю лошадей, – шепчу я. Дерево скрипит под моими ногами, когда я подхожу к хафлингеру, который трется головой о перекладину своего стойла. Я нежно перебираю его гриву пальцами. – Они такие чистые.
Я слышу шорох. Обернувшись, вижу, что Нокс лег в большую кучу сена у двери. Рядом с ним лежит сумка «Валентино», которая никак не вяжется с этим местом.
– Я устал, – бормочет Нокс. Голос у него грубый и сонный. От этого тона у меня мурашки по коже.
– Я тоже. И замерзла.
В свете фонарика я вижу, как тяжелеют его веки. Он постукивает рукой рядом с собой:
– Тогда иди сюда. Сено теплое.
Я колеблюсь:
– Ты же еще должен показать мне сорта шампанского и как его правильно наливать.
– Завтра покажу. Иди сюда.
Я снова колеблюсь, но на этот раз не могу придумать никаких оправданий. Я медленно подхожу к стогу сена, как будто это бомба замедленного действия.
Нокс ухмыляется:
– Я не кусаюсь. Если хочешь, я могу отделить свою кучу от твоей.
– Ладно, – сено шуршит, когда я ложусь рядом с ним. Он прав. Здесь теплее.
– Ого, – бормочет Нокс. – Теперь ты похожа на Бэймакса в роли стойкого оловянного солдатика.
Я поворачиваю к нему голову:
– Что?
– Ничего.
Не знаю, сколько мы так лежим, но в какой-то момент дыхание Нокса становится тяжелее. Я слушаю его и редкое фырканье лошадей еще какое-то время, пока наконец сама уже не могу держать глаза открытыми.
Когда меня одолевает сон, моей последней мыслью становится то, что я не чувствовала себя так хорошо уже много недель.
Вечно будь почти моимПейсли
Я просыпаюсь от цоканья копыт по земле. Сначала я не понимаю, где нахожусь, а когда вспоминаю, то зажмуриваюсь еще сильнее, вместо того чтобы открыть глаза. Я как ребенок твержу себе, что если я этого не вижу, то этого нет.