Но я не могу. Страх побеждает.
– Сорта шампанского, – шепчу я. – Ты хотел их мне показать.
Два взмаха ресниц – и момент упущен. Нокс медленно откидывается назад. Он растирает шею и коротко смотрит через мое плечо в окно. Белый снег отражается в его глазах.
Затем он кивает:
– Верно.
Никогда еще это слово не звучало для меня так неправильно, как в этот момент.
Я снану твоим, если ты попросишьНокс
В третьем классе я был влюблен в одну девочку. Ее звали Офелия, и она училась в четвертом классе. Офелия была «той самой» девчонкой из соседнего подъезда. Мальчишки вели себя рядом с ней как идиоты, как и подобает влюбленным восьмилетним мальчишкам. И я был одним из них. Поэтому, чтобы показать Офелии, как сильно она мне нравится, на большой перемене я пнул футбольный мяч ей в голову. Хитрый план. Я считал себя лучшим. Абсолютно крутым. Офелии это крутым не показалось. Она упала в грязь в белом платье, и ее маме пришлось ее поднимать. Следующие две недели она не ходила в школу – оказалось, что мое доказательство любви вызвало у нее легкое сотрясение мозга.
Я четко помню то гнетущее чувство в груди, когда Офелия вернулась и посмотрела на меня так, будто я был олицетворением чумы. Мне было не по себе. Внутри меня было что-то странное, грудь что-то сдавливало. Я подумал, что заболел. Правда. Поэтому я пошел к маме и объяснил ей ситуацию. Она рассмеялась. Я до сих пор помню, как звонко она смеялась. «Нокс, – сказала она тогда, – ты не заболел. Ты влюбился».
Меня это привело в ужас. Я этого не хотел, поэтому я начал плакать.
Мой папа нашел более логичное объяснение.
– Бронхит, – заявил он. – Так ощущается только бронхит.
Вот так. Все было ясно. Я целую неделю валялся в постели, играя в «Геймбой» и изредка издавая фальшивый кашель, который я пытался выдать за настоящий. Я игнорировал мамину понимающую улыбку, когда она приходила и приносила мне чай. И вот теперь он возвращается. Этот надоедливый бронхит. После того, как Пейсли меня отвергла, он подкрался незаметно, а затем когтями впился в грудь, чтобы как следует там засесть. С каждой минутой становится все хуже, и с каждой минутой я все больше злюсь. Особенно после того, как дал Пейсли свою машину, чтобы она закупила продукты для ужина. Вот зачем я это сделал? Я никогда, серьезно, никогда никому не даю свой «Рейндж Ровер»! И вот теперь я сижу на каменном сиденье в автобусе до Брекенриджа и морожу себе задницу, потому что вместо теплого воздуха через вентиляцию дует только непередаваемая вонь. Не знаю, когда я последний раз ездил на автобусе. Честно говоря, я не помню, но ноющий копчик во время короткой поездки по ухабистым горным склонам недвусмысленно сигналит мне, что я ничего не пропустил.
Автобус останавливается перед железнодорожным парком в Брекенридже. Двери открываются, и со мной выходят двое детей с бабушкой и дедушкой да коренастый мужчина, который всю дорогу насвистывал, и чье массивное тело занимало сразу два сиденья.
Ледовый дворец находится всего в нескольких минутах ходьбы от парка. Когда я еще играл в хоккей, мы с Уайеттом часто бывали здесь. Потом я забросил это занятие. Мне следовало чаще приходить на его игры, и вот сегодня меня вдруг заела совесть. Уайетт всегда рядом, когда он мне нужен. Он смотрит все мои выступления, приходит на каждое шоу. Вот только матч уже закончился – настолько медленно ехал автобус, и меня это расстраивает.
Я засовываю руки в карманы куртки и укутываю лицо шарфом, чтобы не отморозить нос. Ветер бросает в меня свежим снегом, и несколько снежинок попадает мне в глаза. Я смаргиваю их, прежде чем открыть дверь на ледовую арену.
Холл переполнен зрителями, которые оживленно беседуют. Наверное, обсуждают игру, которая должна была закончиться уже почти полчаса назад. Я машинально опускаю голову, пробираясь сквозь толпу, и направляюсь к двери в зону игроков. Ее можно открыть только изнутри, поэтому я пишу сообщение Уайетту.
Не проходит и минуты, как дверь распахивается, и передо мной возникает мой друг в спортивных штанах, футболке и с пивом в руке. Его волосы еще влажные после душа. Он пахнет дезодорантом «Аляска».
– Я бы отпраздновал твое появление, если бы не волновался за тебя всерьез.
– Зачем за меня волноваться? – я проскакиваю мимо него в игровую зону, которая не стала менее оживленной, и вешаю куртку и шарф на вешалку. Девушка с темными волосами и длинными, реально очень длинными ногами, ловит мой взгляд и подмигивает. Я бы с удовольствием поддержал зрительный контакт и подарил ей свою знаменитую улыбку, которая без слов сказала бы ей, что я хотел бы сделать с ней в этот момент.
Но Уайетт отвлекает меня от размышлений, когда сует мне в руку пиво и громко отрыгивает мне в лицо.
– Потому что в последний раз, когда ты пришел на мою игру, ты мне сообщил, что Ариа сбежала.
Его слова отвлекают меня от разглядывания темноволосой красавицы. Вместо этого я удивленно поднимаю брови. Уайетт обычно не говорит об Арии. Он не упоминает ее. Никогда.
– Скука, – отвечаю я, пожимаю плечами с притворным безразличием и потягиваю пиво.
– А-а, – он опирается локтями о стойку бара перед нами и обводит взглядом толпу, а затем добавляет, казалось бы, безразличным тоном: – Как там Пейсли?
– А мне откуда знать?
– Друг, остынь, – Уайетт ухмыляется. – Что бы ни было у тебя на душе, лучше с этим не затягивай. Этот странный Нокс меня ужасно утомляет.
Я скриплю зубами:
– Когда ты сегодня собираешься отсюда свалить?
Уайетт подносит бутылку пива к губам и делает большой глоток. Затем он вытирает рот тыльной стороной ладони и пожимает плечами:
– Без понятия. Скоро будет вечеринка в честь победы в доме парня из другой команды. Наверное, я там напьюсь и забуду, какой паршивой иногда бывает жизнь.
– И ты говоришь, что это я должен разобраться со своими проблемами? – когда Уайетт только морщится и ничего не говорит в ответ, я добавляю: – Ты не пойдешь ни на какую вечеринку.
Мой приятель хрипло смеется:
– Ну да, конечно. Совсем забыл, что ты мой опекун. В следующий раз подам заявление.
Я закатываю глаза:
– Подкинь меня до Аспена.
Уайетт, уже поднесший бутылку к губам, замирает и хмурится:
– Зачем?
Я избегаю его взгляда и вместо этого смотрю на девушку, которая тут же переводит взгляд на меня. Я провожу рукой по волосам и криво улыбаюсь уголком рта.
– Я приехал сюда на автобусе, – бормочу я.
Я замечаю, что Уайетт уставился на меня. Видимо, у него пропал дар речи, потому что проходит немало времени, прежде чем он что-то говорит в ответ.
– Ты приехал на автобусе? – повторяет он, в его голосе проскакивает недоверие.
– Да.
– Почему?
Девушка откидывает волосы назад и поворачивается ко мне спиной так медленно, чтобы мне было видно, как двигается ее зад в обтягивающих джинсах. Мой низ живота начинает нетерпеливо пульсировать. Я наслаждаюсь этим ощущением, которое отвлекает меня от мучительного бронхита.
– Моя машина у Пейсли.
Уайетт давится пивом. Он кашляет и переводит дыхание. Когда он немного приходит в себя, он спрашивает:
– Она взяла твой «Рейндж Ровер»?
– Тебя шайбой в голову ударило, или почему ты повторяешь все, что я говорю?
Он пропускает это мимо ушей:
– Ты сам его ей отдал?
– Нет, она его у меня украла, – я закатываю глаза. – Конечно, сам.
Некоторое время Уайетт снова пялится на меня, а затем произносит:
– Черт побери, Нокс. Теперь я знаю, что с тобой не так. Ты запал на домработницу.
– Ой, заткнись.
Уайетт разражается недоверчивым смехом и качает головой:
– Свою машину. Поверить не могу.
– Так ты меня подвезешь или нет?
– Еще бы.
– Отлично, – я залпом допиваю пиво, ставлю пустую бутылку на стол и собираюсь пройти мимо Уайетта.
– Что ты задумал? – спрашивает он.
– Иду за тем, что мне нужно.
Я слышу, как Уайетт цокает языком, когда я подхожу к красавице-брюнетке. Улыбка на ее пухлых губах становится еще шире. Отмахнувшись от подруги, она опирается на стойку так, что ее грудь приподнимается, открывая мне ее декольте еще больше.
– Лучше предупреди, если мне стоит ждать твоего парня в любую секунду.
Она хихикает:
– Никакого парня. Я одна.
– И не жена игрока? – я тоже опираюсь на стойку и наклоняюсь к ней. – Не скажешь, как тебя зовут?
– Аманда.
Она не спрашивает моего имени. Разумеется, не спрашивает. Она знает, кто я.
– Ладно, Аманда без парня. Что здесь делает такая красавица, как ты?
Прежде чем ответить, она проводит кончиком языка по губам. Черт, а она горячая. Как раз то, что мне сейчас нужно. То, чего мне так не хватало. Не сомневаюсь, что если я уступлю своему желанию, то это невыносимое чувство, которое я испытываю, когда нахожусь рядом с Пейсли, пройдет.
– Меня сюда притащил отец, – говорит она, – и мне здесь ужасно скучно.
Я киваю в сторону раздевалок:
– Хочешь, мы это исправим?
От ее соблазнительного взгляда моя кровь закипает и устремляется куда-то в глубже.
– Надеюсь, ты хорош.
Я издаю хриплый смешок:
– Ты себе не представляешь.
– Тогда докажи.
Она поворачивается и идет к двери кабинки, не проверяя, иду ли я за ней. На моем лице появляется самодовольная улыбка. Именно так все и должно быть. Быстро и без обязательств. Никакого затяжного бронхита, который прочно засел во мне и теперь невыносимо тяготит.
Как только я захожу в кабинку, я чувствую ее полные губы на своих. И вот тут-то все и начинается. Тяжесть в груди неизмеримо усиливается, сердце бешено колотится – не то чтобы приятно, а скорее неконтролируемо дико, отчего руки покалывает, а сам я впадаю в панику. Перед моим внутренним взором возникают образы Пейсли. Внезапно все кажется неправильным. Сильный запах ее парфюма, ее теплое дыхание, смешивающееся с моим, ее руки, которые возятся с пуговицей на моих джинсах, – все это вызывает во мне чувство, которое мне совсем не нравится. Что-то внутри меня сопротивляется. Мне приходится подавлять желание отдернуть ее руки от себя и просто бросить ее здесь одну, в этой кабинке.