Я не знаю, что сказать. С одной стороны, я хочу ему возразить и спросить, неужели он не видел, что здесь только что произошло, но с другой стороны, я думаю, что он прав. Если бы я не устроил скандал с Амандой, вечер прошел бы совсем иначе.
– Я… потихоньку начну прибираться, – Пейсли поворачивается к отцу. – Простите, что вечер накалился из-за меня, мистер Винтерботтом.
Отец одаривает ее слабой улыбкой, разглаживает морщины на лбу и качает головой. Вид у него усталый.
– Это не твоя вина, Пейсли.
Я слышу недосказанное между строк. «Это моя вина». Взгляд отца снова подтверждает мои подозрения.
– Папа, – начинаю я.
Но отец поднимает руку:
– Прекрати, Нокс. С меня хватит, – он вытирает рот салфеткой, бросает ее на свою тарелку и поднимается. – Я иду спать. Прошу меня извинить.
Его шаги стихают. В тусклом свете я вижу, как Пейсли сглатывает. Она наклоняется над столом и начинает складывать посуду на поднос.
– Пейсли, – медленно говорю я. – Мне жаль, что Аманда наговорила тебе разного. Это неправда. Я имею в виду платье. Оно будто создано для тебя.
Она улыбается:
– Все хорошо, Нокс.
– Нет, не хорошо, – я встаю, немного пошатываясь от долгого сидения. Затем я беру поднос из рук Пейсли и ставлю его на стол, потому что хочу, чтобы она посмотрела на меня. – Я не хочу, чтобы ты верила тому, что она говорит, потому что ты прекрасна – во всех мыслимых значениях.
Пейсли ухмыляется:
– Поразительно.
– Что поразительно?
– Что тебе в таком состоянии пришло в голову слово «мыслимых».
– Я не настолько пьян. Вот почему это мыслимо.
Она смеется:
– Ладно тебе, Нокс. Иди спать.
– У тебя такие красивые уши.
– Ты не в себе.
– Еще бы. Я никогда не видел таких красивых ушей. Мне нравится, как они торчат. Они какие-то утонченные. Э… эстетичные.
Пейсли моргает:
– Ладно. Что мне сделать, чтобы ты пошел спать?
– Отвести меня в постель, – говорю я.
– Понятно, – она закатывает глаза. – А я почти что начала тебя считать обворожительным.
– Как ты могла?
Она вздыхает:
– Хорошо, я отведу тебя в постель. Но не останусь.
– Боже упаси! Что за безнравственные мысли лезут тебе в голову, Пейсли?
– С ума сойти, как ты меня утомил, – она толкает меня в плечо и кивает в сторону лестницы. – Давай, иди.
Пейсли действительно идет за мной и не отходит, пока мы идем к моей комнате. Она обнимает себя, как будто ей неловко здесь находиться, и с любопытством оглядывается по сторонам.
– У тебя тут опрятно.
– Опять этот удивленный тон, – я скидываю с себя одежду, оставаясь перед ней только в трусах, но Пейсли демонстративно смотрит в другую сторону, делая вид, что ее интересует подписанная шайба на моем комоде. Она не оборачивается, пока я не забираюсь под одеяло.
– Отлично. Могу я теперь оставить тебя одного?
– Да, – бормочу я, чувствуя, как меня уже одолевает сон. – Пейсли?
Она уже почти вышла за дверь.
– Да?
– Я в самом деле считаю, что у тебя красивые уши.
Мои глаза уже закрыты, но по тону ее голоса я слышу, что она улыбается.
– Может быть, ты все-таки обворожительный.
Да. Может быть.
Превратить боль в силуПейсли
Нокс смотрит мне прямо в глаза. Ну, это не совсем Нокс, а его тридцатисантиметровая фотография на обложке USA Today. На снимке он стоит на трассе, пристегнув сноуборд, но вид у него такой, будто он предпочел бы бросить его в человека, который делает фото. Над ним крупными красными буквами напечатан заголовок: «Нокс Винтерботтом теряет спонсоров – из-за нее!»
Леви грызет ногти и то и дело бросает на меня неуверенные косые взгляды.
– По крайней мере, твое имя не называется, – говорит он уже в четвертый раз за последние две минуты.
Эрин кивает:
– Для людей это просто очередной скандал с Ноксом. Завтра о нем уже забудут.
Сомневаюсь. В сотый раз за утро я перечитываю статью и фыркаю на на тех же местах, что и раньше.
– Просто не верится, – говорю я и указываю на абзац, выделенный кавычками. – «Но девушка лучшего друга моей двоюродной сестры застала их в конюшне в Аспене незадолго до того вечера, о котором идет речь. Мне сказали, что там было очень горячо», – я со злостью бросаю газету на стол в холле «АйСкейт». – «Очень горячо»! Да мы просто спали!
Эрин собирается что-то сказать, но его отвлекает Гвен, которая появляется в холле с пунцовым лицом и взъерошенными волосами.
– Привет, народ.
Резинки ее тренировочного трико волочатся позади нее, пока она ковыляет к нам на пятках. Она похожа на утку.
– Я два часа бегала, и у меня такие жуткие мозоли, вы не поверите. Не знаю, как я выдержу тренировку, если… – она замолкает, когда ее взгляд падает на газету. – А-а. Ты уже прочитала.
– Да, – с горечью отвечаю я. – Это какое-то безумие. Мы просто спали в конюшне, ничего такого.
Гвен опускается на стул рядом с Леви и начинает дрыгать ногами:
– Ясно. А что насчет истории Аманды Дюбуа?
Аманда Дюбуа. От одного только звука ее имени во мне вспыхивает жгучий гнев. Только после ужина я узнала, что ее отец – крупная шишка в компании Red Bull, и что его дочь регулярно появляется перед камерой для известных модных брендов. Надо признать, Джо Дюбуа ловко провернул это дело, не вдаваясь в подробности. Когда репортер поинтересовался у него, можно ли сделать репортаж о крупном мероприятии Red Bull, он ответил, что, к сожалению, в тот вечер присутствовал на провальном спонсорском ужине у Нокса Винтерботтома. Больше никаких комментариев по поводу ужина он давать не стал, но, конечно, пресса тут же набросилась на его дочь. А ей, по всей видимости, не терпелось выложить все подробности.
«Нокс – ужасный человек, – сказала она. – Высокомерный и недружелюбный. Он набросился на меня с оскорблениями, а когда я попыталась вежливо заговорить с его девушкой, словно с цепи сорвался. Мне тяжело рассказывать об этом публично, но он меня очень напугал. Еще немного – и он бы на меня накинулся. К счастью, со мной был мой отец». На вопрос репортера, действительно ли она считает, что Нокс Винтерботтом способен ударить женщину, она ответила: «О, да. Несомненно.»
После этого заголовки стали появляться все чаще и чаще. В каждом журнале появлялись разные истории, каждая из которых была нелепее предыдущей. Не представляю, как Нокс с этим справляется. Прошло уже три дня, а я его почти не видела. Конечно, его отец сразу же отреагировал и подключил Дженнет, которая пустила в ход все пиар-машины и заставила Нокса давать одно заявление за другим. На него стали просто выливать грязь. Насколько я знаю, из спонсоров у него остались только Большой По и еще какой-то парень.
– Аманда сумасшедшая, – отвечаю я на вопрос Гвен. – Клянусь тебе, так и есть. В ее словах нет ни доли правды.
– Значит, он ее не оскорблял? – спрашивает Леви, потягивая изотоник.
– Не совсем. Он просто не хотел, чтобы она мной командовала.
Гвен, похоже, сбита с толку.
– Значит, он не бросался на нее с оскорблениями?
Я на мгновение задумываюсь.
– Нет. Нет. Было видно, что они терпеть друг друга не могут. Это было скорее взаимно, понимаешь? Обмен репликами. То он, то она, – меня охватывает безумное желание защитить Нокса. – И она солгала. Он не хотел на нее нападать. Нокс не бьет женщин.
При этой мысли я ощущаю неприятное покалывание. В голове раздается голос, который шепчет мне, учащая сердцебиение: «Однажды ты уже легковерно доверилась. И к чему это привело? Ты точно хочешь повторить ту же ошибку? Неужели не боишься? А должна бы. Еще как должна».
Эрин качает головой.
– Хватит о Ноксе, ребята. Мне уже надоело слышать его имя, – он смотрит на меня и приподнимает правый уголок рта. – Не думай об этом, Пейсли. Тебя никто не знает. Ты вне подозрений.
Я киваю, но его слова меня не успокаивают. Мои мысли снова и снова крутятся вокруг последствий, которые для меня будет иметь выход на публику. На моем будущем в «АйСкейт» можно будет поставить крест. Ведь никто, кроме меня и Джона Питтерса, не знает, что на самом деле меня здесь быть не должно. Если он узнает, где я, все будет кончено.
Гвен перекидывает ноги через бортик и вздыхает. Несмотря на то, что она бегала трусцой последние два часа, вид у нее беспокойный. Она нервничает, постукивает пальцами по бедрам и постоянно суетится. Такое впечатление, что ее трясет. Я хмурюсь, но как раз в тот момент, когда я собираюсь что-то сказать, она запрокидывает голову и указывает на каток:
– Пора спускаться. Полли на нас смотрит.
Я бросаю быстрый взгляд через бортик и вижу своего тренера, которая сидит на трибуне напротив.
– И точно.
Леви морщится:
– Господи. Порой она бывает такой жуткой, правда?
Эрин смеется:
– Порой? В моих самых страшных кошмарах она гонится за мной по льду.
– Мы Мстители, а она Танос, – бормочет Гвен, – который, как мне кажется, больше похож на Гаргамеля из «Смурфиков».
– Пусть так, – я поднимаюсь, засовываю фото Нокса в мусорный бак и залпом допиваю кофе. – Она готовит меня к Олимпиаде. Да будь она хоть Пеннивайзом, мне будет все равно.
Гвен вздрагивает, шагая за мной. Ее пальто зацепляется за изогнутую ножку стола, но она хватается за меня и высвобождается.
– У тебя жуткое воображение, Пейсли.
Леви с Эрином начинают смеяться, и на мгновение мне даже удается развеселиться, почувствовать себя свободной и счастливой.
– Резче!
Голос Полли эхом разносится надо льдом и в моих ушах, когда я вытягиваю ногу и прыгаю. Я прижимаю руки к телу и успеваю сделать два с половиной оборота, прежде чем сила тяжести возвращает меня на лед и портит тройной аксель – в очередной раз. Мои ноги подгибаются, и в течение миллисекунды я шатаюсь, как пятилетний ребенок, который впервые встал на коньки и пытается найти равновесие.
От досады я шлепаю ладонями по бедрам и смотрю на Полину. Ее губы сжаты в тонкую линию, а выражение лица, как всегда, безучастное. Сейчас у меня такое чувство, что последний раз у меня получилось сделать этот прыжок по чистой случайности.