– Который это по счету? – хриплю я.
– Двадцать седьмой. И только четыре из них были в два с половиной оборота.
– Ладно. Еще один.
Полли коротко кивает, как будто и не ожидала ничего другого, хотя обычная тренировка уже давно окончена и на льду, кроме нас, никого нет. Я вытираю пот со лба тыльной стороной ладони и достаю заколку, чтобы заколоть выбившиеся пряди в пучок. Skate America все ближе, и на прошлой неделе Полли сказала, что подумывает разрешить мне прыгать только двойной аксель. Нет нужды говорить, что от этого мои амбиции выросли до небес. Двойной аксель означает более низкий балл, а это не то, к чему я стремлюсь. Я хочу быть лучшей. Хочу прыгнуть выше головы. Стать следующей Полиной Даниловой и показать всем, во что превратилась голодная, изъеденная вшами девчонка из трущоб Миннеаполиса.
– Я смогу, – говорю я себе. Перед моим ртом образуются облачка пара. – Я смогу, даже если это будет последнее, что я сделаю.
Даже если я упаду еще сто раз и разобью себе колени. Я не сдамся, потому что именно для этого я и рождена – для этого танца на льду под мелодию моей страсти. Мои ноги прикованы ко льду, а когда я прыгаю, у моего сердца вырастают крылья. И так каждый раз.
– Следи за движением при приземлении, – говорит Полли. – Контролируй усилие. Тогда приземление само по себе станет плавнее.
Я киваю, разбегаюсь и вытягиваю руки. Я развожу пальцы в коньке настолько широко, насколько могу, поднимаю ногу и готовлюсь к следующему прыжку.
– Закрой глаза перед прыжком!
Крик Полли выбивает меня из колеи и прерывает прыжок.
С широко раскрытыми глазами я поворачиваюсь к ней:
– Что?
– Ты не чувствуешь, – говорит она, сжимая руками бортик. – Потому что ты судорожно концентрируешься на прыжке. Не прыгай головой, Пейсли. Прыгай вот этим.
Она постукивает указательным пальцем по своей груди в области сердца, и мне даже кажется, что я вижу намек на легкую улыбку на ее губах.
– Прыгай только тогда, когда почувствуешь эмоции внутри, когда они захлестнут тебя. Ты знаешь технику. Не думай. Просто прыгай и чувствуй.
Я делаю глубокий вдох, не обращая внимания на учащенный пульс, и закрываю глаза. Все во мне кричит, чтобы я их открыла снова, пока я ставлю одну ногу перед другой, делая длинные шаги. Но я держу их закрытыми, пытаюсь отключить голову и набираю скорость. В какой-то момент я перестаю думать и просто ощущаю на коже холодный, режущий воздух. Тело знает, сколько времени у меня осталось до столкновения с бортиком. Оно знает этот каток. Оно знает этот лед. Я буквально лечу над катком и открываю глаза в тот момент, когда не задумываясь прыгаю, повинуясь внезапному порыву.
Крылья моего сердца расправляются и несут меня. Я отсчитываю один оборот, два, три, пока не приземляюсь твердо и подконтрольно. У моего вращения есть чемпионский потенциал. По крайней мере, для меня в этот момент.
Из моей груди вырывается удивленный вздох, и я распахиваю глаза. От эйфории я не могу сдержать безумный смех.
– Получилось!
Мои коньки скользят прямо к Полли. Когда я останавливаюсь, в воздух взлетает вихрь из ледяной стружки.
– Боже мой! Вы видели? С ума сойти!
– Это только начало.
– Начало?! – должно быть, мой организм вырабатывает огромное количество серотонина и дофамина, иначе я не могу объяснить, почему я кладу руки на плечи Полли и обнимаю ее. – Это был уровень чемпионки мира!
Мой тренер старается не показывать эмоций, но не может спрятать дрожь в уголках рта. Она кивает.
– Ты далеко пойдешь, Пейсли, – на ее обычно хмуром лице появляется настоящая улыбка. – Олимпиада ближе, чем ты думаешь.
И в этот момент я впервые понимаю, что такое настоящий тренер. Это тот, кто всегда заставляет тебя пробовать что-то снова и снова, даже если ты уже давно перестала стремиться стать тем, кем действительно хочешь быть. Конечно, тренировки не всегда приносят славу, но без тренировок не бывает славы. Полли это знает. И она каждый день следит за тем, чтобы я об этом не забывала.
Шоколадные губыПейсли
После тренировки я все еще чувствую себя настолько воодушевленной, что решаю пройтись пешком, а не ехать на «Хайленд-Экспресс». Тишина приятная, ее нарушает только скрип снега при каждом шаге. Снег идет довольно сильно, и вскоре мои джинсы промокают. В какой-то момент темноту дороги прогоняют теплые огни центра. Мимо меня проносится карета Уильяма, лошадь довольно фыркает, а проезжающие туристы смотрят на украшенные к Рождеству дома Аспена с нескрываемым блеском в глазах. Когда я прохожу мимо закусочной, Кейт как раз принимает заказ. Она поднимает взгляд от блокнота и машет мне в окне. Я улыбаюсь ей и машу в ответ, прежде чем идти дальше.
Тем временем мелкий снег превратился в настоящий буран и мешает обзору. Лишь редкий свет уличных фонарей указывает мне путь. Но когда идти становится так тяжело, что я с трудом переставляю ноги, я наугад хватаюсь за ручку двери ближайшего магазина и с усилием захожу внутрь.
– О, Пейсли! Слава тебе, Господи.
Снег залетает в открытую дверь и оседает на толстом персидском ковре. Приложив все силы, я толкаю дверь, чтобы закрыть ее, и вижу перед собой Уильяма. Он выходит навстречу мне из-за автомата с попкорном – только сейчас я замечаю, что оказалась в «Олдтаймере» – и воздевает руки к небесам, словно мой приход – это благословение.
– Не могла бы ты здесь ненадолго подменить меня? Мне нужно увести лошадей в стойло. Говорят, метель еще усилится.
– Конечно.
Я не утруждаюсь расспросами о том, как работает автомат с попкорном и сколько стоят входные билеты. В такую погоду сюда все равно никто не придет.
– Замечательно. Ты моя спасительница, – на мгновение он кладет руки мне на плечи и сжимает их. – В знак благодарности я зарезервирую тебе место в первом ряду на следующем собрании городского совета, хорошо?
– Э-э… хорошо.
– Возьми себе сэндвич с сыром.
– Я не люблю сыр.
– Ах, да. Ну, тогда… Дождись меня. Я быстро.
Я улыбаюсь:
– Не волнуйся. Я все равно сейчас не смогу уйти далеко.
Уильям одаривает меня еще одной благодарной улыбкой, а затем выбегает из магазина. Онемевшими пальцами я стаскиваю ботинки, снимаю куртку и делаю глубокий вдох. Мне нравится запах в «Олдтаймере»: запах горящих дров и старой мебели. От него сразу становится уютно.
Я дую на руки и растираю их друг о друга, пока иду по мягкому ковру через магазин и останавливаюсь у большого стеллажа с пластинками. Я перебираю пальцами один альбом за другим и наконец останавливаю свой выбор на Дэвиде Боуи. Я ставлю пластинку, а затем усаживаюсь в широкое кожаное кресло перед камином. Чтобы высушить брюки, я задираю ноги и наслаждаюсь теплом, которое изгоняет холод из моих конечностей.
Некоторое время я смотрю на огонь, завороженно наблюдая за тем, как пламя пожирает дрова, когда дверь с лязгом открывается, и «Олдтаймер» наполняется пронзительным воем пурги.
– Черт, вот же холодно!
Я поворачиваюсь в кресле и буквально вытягиваю шею над спинкой.
– Нокс? – вырывается у меня. – Что ты здесь делаешь?
У Нокса такой же удивленный вид, как и у меня. Он приостанавливается, шаркая ботинками по ковру, и моргает:
– Пейсли?
– Уильям попросил меня ненадолго подменить его, – объясняю я.
– А-а, – он выходит из ступора и снимает ботинки. – Что ж, тогда придется составить тебе компанию. Вообще-то я просто хотел перекусить парой бутербродов после тренировки, но теперь меня отсюда даже десяток лошадей не вытащит.
– Значит… – я делаю глубокий вдох. – Нам остается только надеяться, что метель скоро стихнет.
Нокс откидывает голову и громко смеется, после чего подходит ко мне и опускается в кресло рядом со мной. Кожа издает такой звук, будто из нее выходит воздух.
– Сразу видно, что ты не местная.
Я хмурюсь:
– Почему?
– Потому что метель в Аспене не стихает так быстро. Нам повезет, если мы выберемся отсюда до завтрашнего утра.
– До завтрашнего утра? – пищу я. – Мне надо позаботиться о ваших туристах!
Мысль о том, чтобы провести еще одну ночь рядом с Ноксом Винтерботтомом, сдавливает мне горло. Нет, не может быть. Ни за что. Это только усугубит мой и без того бушующий водоворот чувств.
– Справятся какое-то время без тебя, – Нокс украдкой оглядывается по сторонам, а затем снова встает с кресла и возвращается с целым подносом сэндвичей с сыром.
Я кривлюсь:
– Ты противный.
Он кусает сэндвич.
– А ты ненормальная, – чавкает он. – Все любят сыр.
Я морщу нос и снова погружаюсь в захватывающий огненный спектакль.
Краем глаза я вижу, как Нокс бросает на меня взгляд.
– Мы не разговаривали с… того вечера.
– Точно.
– Так… В смысле… Ты в норме?
Я вгрызаюсь в выпирающий кусочек кожи на нижней губе:
– Конечно.
Я слышу, как он с облегчением вздыхает:
– Ладно. Хорошо.
Только сейчас я поворачиваюсь обратно к нему:
– А ты?
Нокс пожимает плечами:
– Меня никогда не волновало, что обо мне пишет пресса.
Я удивлена:
– Тебя не интересует, что о тебе думают в мире?
– Не-а.
Я моргаю:
– Почему?
– А почему должно? – он запихивает в рот последний кусочек сэндвича. – Пусть все думают, что хотят, лишь бы я не забывал, кто я такой.
Я дергаю за ниточку, выбившуюся из шва кресла:
– А бывает, что ты иногда боишься забыть?
Нокс не торопится с ответом. В конце концов он говорит:
– Чаще, чем ты думаешь.
– Я тоже, – говорю я тихонько, сама не знаю, зачем.
Нокс некоторое время смотрит на меня, затем откладывает поднос с бутербродами в сторону и вытягивается в кресле:
– Странно.
– Что странно?
– Мы живем под одной крышей, но у меня такое чувство, что я совсем тебя не знаю.
– Значит, нас таких двое, – бормочу я.
Нокс наклоняет голову набок и задумчиво смотрит на меня.