Наши поцелуи жаркие, слишком неслаженные, слишком быстрые, чтобы быть идеальными, но все же они идеальны: мы вдвоем, он и я, я и он, наедине в этот момент.
Мои пальцы пробегают по его волосам и опускаются ниже, к шее, когда он обнимает меня, и я стараюсь не думать о том, как накаляется этот момент. Я обвожу пальцем черты лица Нокса, когда он наклоняется ко мне, упирается лбом в мой лоб и продолжает меня целовать.
Это будоражащее чувство. Манящее и страстное, волнующее и полное напряжения, каждое движение, каждый вздох, каждое прикосновение. И я этого хочу. Во что бы то ни стало. Во что бы то ни стало.
От этой мысли у меня вдруг перехватывает дыхание, потому что я понимаю, как ослабевает мой самоконтроль. В этом-то и проблема. Он не должен ослабевать. Никогда. Я приехала сюда, чтобы оставить прошлое позади и сосредоточиться на своей карьере. Если я сейчас свяжусь со звездой сноуборда, который известен тем, что каждую ночь у него в постели разные девушки, Аспен перестанет быть для меня хорошим стартом. Таким, какой мне нужен.
В одно мгновение все меняется. На смену счастью приходит паника… Мне становится тесно, словно я задыхаюсь в крохотной комнатушке, где стены смыкаются вокруг меня, а сердце бешено колотится, предупреждая, что что-то не так.
Прежде чем Нокс успевает поцеловать меня снова, я отворачиваюсь и отталкиваю его твердую грудь.
Его губы касаются уголка моего рта, а затем он отстраняется от меня так поспешно, словно я огромный куст крапивы. Еще мгновение назад между нами не пролетел бы и листик, а теперь внезапно возникшее расстояние кажется обрывом у скалы.
Невозможно преодолеть. Невозможно игнорировать.
Я изучаю Нокса. Внимательно его анализирую. Не потому, что мне этого так хочется, а потому, что не могу иначе.
Нокс красивый. До такой степени, что даже не верится, что он существует. Иногда видишь фотографии таких людей в «Пинтерест» или «Инстаграм» и замираешь на секунду, две секунды, три, четыре, пять. А потом удивляешься, почему никогда не встречаешь таких людей в реальной жизни, пока не понимаешь, что все в них, абсолютно все, отретушировано. От идеальных темных бровей до полных губ и симметричных черт лица. Как правило, от этого осознания становится легче. В конце концов, это всего лишь монтаж. На самом деле такого не бывает.
Что ж, я была неправа. Вот оно, доказательство, прямо передо мной, так близко, что можно прикоснуться, и в то же время так далеко.
Вишневые губы, припухшие от наших жарких поцелуев. Большие глаза, зеленые. Не просто зеленые, а с яркими пятнами в радужке. Не знаю, как это вообще возможно. Возможно, аномалия. Я решаю, что отныне буду питать слабость к аномалиям. Если добавить в конце «-филия», это даже станет научным термином. Аномалифилия. Наверняка такая уже существует.
И, конечно же, как может быть иначе, прямо под его левым глазом есть идеальное родимое пятно. Это всего лишь родинка, но в то же время она – верх совершенства. Я продолжаю смотреть на него и не могу остановиться. Когда я думаю о Ноксе, первое, что я вижу, – это маленькое коричневое пятнышко. Это безумие. Конечно, это всего лишь пятно, я его уже несколько раз внимательно рассматривала, но мой мозг все равно думает, что это нечто невероятно красивое.
Родинкофилия.
Моя рука тянется через пропасть между нами и очень медленно гладит это место, которое слишком прекрасно для этого странного слова.
Ладно, на самом деле я этого не делаю, просто представляю. Мои нервы покалывает, потому что они отчаянно хотят, чтобы мои мысли стали реальностью. Кажется, Нокс догадывается, о чем я думаю в этот момент, потому что его губы приоткрываются, и я слышу, как он с дрожью в голосе вздыхает.
– Я смогу, – бормочет он.
Что он сможет? Что он имеет в виду? Мне следовало бы спросить его, это было бы логично, но я не могу произнести ни звука. Я стараюсь, очень стараюсь, но что-то внутри мешает. Каждый раз, когда я пытаюсь повысить голос, у меня не получается, и мне кажется, что мои попытки выглядят так, будто я задыхаюсь.
– Я смогу, – повторяет он.
– Сможешь что? – наконец-то.
– Я готов.
Понимаю ли я, что он имеет в виду? Даже не знаю, но его родимое пятно ослепляет меня, хотя на самом деле оно не может ослеплять, но я уже поняла, что с этим пятном что-то не так. Я смотрю на свои руки, которые стали совсем сухими, и разминаю их. Затем я скребу указательным пальцем по бороздам на ногтях больших пальцев, размышляя, нет ли у меня недостатка витаминов, пытаясь отвлечься от мыслей о том, к чему готов Нокс. Я не хочу знать, потому что непременно хочу узнать, и в этом есть смысл, очень даже большой. Это значит, что я уже слишком далеко зашла. Я не могу отрицать это знание, как бы ни сопротивлялась. Как бы ни старалась сосредоточиться на других вещах, голос у меня в голове слишком настойчивый. Слишком громкий. Он кричит, что я его хочу. Боже, да, я хочу Нокса Винтерботтома, и, если он сейчас не скажет мне, к чему он готов, я умру.
Больше всего мне хочется на него наорать. Мой разум во время его прикосновений дал мне понять, что я не могу этого сделать. Что я убегаю от чего-то, чтобы начать все сначала, а не чтобы попасть в очередную катастрофу. Мне потребовалась вся моя сила воли, чтобы прервать этот момент, а Нокс берет и делает это загадочное заявление, и я опять не могу оторваться от него. Он снова притягивает меня к себе и создает между нами напряжение. Но оно должно рассеяться. Просто обязано.
Мне слишком любопытно. Я ничего не могу с собой поделать.
– К чему готов?
– Измениться ради тебя, – он проводит кончиком языка по губам. Вишневым губам. – Больше никаких вечеринок. Никаких других девушек. Если хочешь.
«Если я хочу». Три слова, которые снова переворачивают все с ног на голову. Нокс – изъян в моем плане. Неожиданная впадина на моем пути. Слишком красивая, чтобы пройти мимо. Слишком красивая, чтобы не заметить.
Но я не могу. Просто не могу, потому что уже бывала в такой долине. Она была такой же красивой. С яркими огнями, которые манили меня, скрывая, что внутри вместо ручьев болота, а вместо света – тьма. Она не хотела меня отпускать. Она хотела меня уничтожить. Затащить в болото, чтобы я не смогла дышать и задохнулась от боли. А ведь с виду она была такой чистой.
Но красота обманчива. Если не быть начеку, она заведет тебя туда, где света нет, чтобы показать свои истинные цвета.
А еще у нее жестокое лицо. Я видела его. Слишком долго, слишком часто, чтобы я сейчас могла рискнуть снова связаться с кем-то таким красивым, настолько красивым, слишком красивым.
– Нокс… – я ерзаю на диване. Мое тело сопротивляется тому, что я собираюсь произнести. Его глаза прикованы к моему рту, когда я втягиваю нижнюю губу и провожу зубами по чувствительной коже. – Из этого не выйдет ничего хорошего.
Вместо того чтобы обидеться, он выглядит озадаченным:
– Ты же сама мне говорила, что пора завязать с вечеринками и скандалами. А теперь я хочу измениться, и ты говоришь, что ничего хорошего не выйдет?
– Ты должен измениться. Ради себя. Но не ради меня.
– Почему?
Я провожу пальцем по разодранной обивке дивана:
– Мы не подходим друг другу.
– Мы прекрасно подходим.
Я поднимаю взгляд:
– Откуда тебе знать?
– Откуда тебе это не знать?
– Хватит передергивать мои слова.
Он смеется:
– Почему? Потому что тогда тебе придется признаться себе, что на самом деле у тебя нет никаких причин отказывать?
– У меня есть причины, – я замолкаю, чтобы посмотреть ему в лицо, которое в этот момент прочесть так же трудно, как «Анну Каренину». – Я просто держу их при себе.
– Я тебе не верю.
Его взгляд убедительный, настолько убедительный, что мне трудно продолжать смотреть ему в глаза. Вместо этого я снова принимаюсь ковырять ноготь большого пальца, белые пятна на котором явно свидетельствуют о нехватке витаминов. А может, это стресс. Я украдкой смотрю на него. Мое сердце подпрыгивает, подтверждая мою догадку. Стресс. Определенно стресс, и Нокс, и стресс, и Нокс, Нокс, Нокс.
– Я не всем подряд рассказываю, по каким причинам принимаю свои решения.
– Я не это имел в виду. Я не дурак, Пейсли. Я знаю, что ты хочешь меня так же, как и я тебя. Но я принимаю твое решение. – Он поднимает руки и встает.
Внезапно я паникую. Даже больше, чем когда мы целовались.
– Куда ты?
Он смеется, оглядывает кинотеатр и наклоняет голову. У него такой соблазнительный вид, что мне хочется притянуть его обратно на диван и пересмотреть свое заявление. Я хочу сказать ему, что хочу его, и чтобы он, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не соглашался с моим решением.
Но я этого не делаю. Конечно, нет.
– Если ты хочешь, чтобы я замерз до смерти за считанные минуты, я выйду на улицу. В противном случае я могу просто сесть на другой диван, и мы проведем следующие несколько часов, делая вид, что между нами ничего не было, – он пожимает плечами. – Поверь, у меня к этому талант.
«О, я верю. Еще как верю».
Когда я не отвечаю, Нокс начинает тихонько напевать про себя, направляясь через всю комнату к полке с книгами. Я узнаю мелодию. Она из диснеевского «Холодного сердца».
– «Отпусти и забудь»? Как мелодраматично, Нокс.
Он берет с полки книгу, уголки которой уже слегка погнуты. Его глаза пробегают по обложке.
– М-м. Я бы предпочел слово «патетично».
– Это одно и то же.
– Ты так думаешь?
– Я знаю.
Нокс засовывает книгу под мышку, исчезает из моего поля зрения и через минуту возвращается с пакетом попкорна. Он опускается на диван, открывает книгу и бросает в рот горсть попкорна, пока на экране продолжается фильм.
– Ты удивишься, узнав, сколько вещей, которые, как тебе кажется, тебе известны, оказываются совсем другими.
Я больше не заговариваю об этом. И Нокс тоже. Он лежит на диване – своем, а не моем – листает книгу и ест попкорн. Каждый раз, когда его чавканье нарушает тишину, я бросаю на него взгляд, сама не зная, зачем. Может, мне просто хочется его внимания? Конечно, хочется. На меня это похоже. Но Нокс этого не замечает. А если и замечает, то ему все равно. Его чавканье становится еще громче. Он ест еще громче. Иногда он смеется, видимо, книга хорошая, и я ловлю себя на мысли, что хочу попросить его прочита