ть мне отрывок. Вдруг он снова рассмеется, потому что от его смеха у меня мурашки по коже, и мне это нравится. Он мне нравится. Мне нравится его смех.
Но ничего из этого я не делаю. Вместо этого я стараюсь игнорировать его присутствие и сосредоточиться на «Клубе “Завтрак”». Заодно я в уме прикидываю, кто из персонажей похож на нас больше всего. Нокс – это Эндрю, популярный спортсмен. Тут без вариантов. А я? Я никуда не вписываюсь. Может быть, я изгой, но вроде бы не совсем. Или принцесса, но только на льду.
А может, я никто. Может, совсем другая.
Мой план был такой: сидеть и ждать, пока Нокс уснет, чтобы потом спокойно за ним наблюдать. Это звучит безумно и ощущается как безумие, но я очень этого хотела. Я хотела наблюдать за тем, как медленно поднимается и опускается его грудь, как на его губах появляется ангельская улыбка, чтобы потом часами смотреть на них, представляя, что я могу их поцеловать, когда захочу. Представлять, что они принадлежат только мне. Странно, что это именно то, чего я хочу, и именно то, что я могла бы получить всего несколько мгновений назад, но предпочла этого не делать.
Я злюсь.
Я в бешенстве, вполне по-настоящему.
Злюсь на себя саму. Я сижу на диване и смотрю на Нокса. Зеркала поблизости нет, иначе я бы смотрела на себя. Я сжимаю руки в кулаки и до боли впиваюсь ногтями в ладони.
«Извинись. Поговори с ним. Ты не это имела в виду. Ты соврала. Скажи ему».
Не получается. Я не могу открыть рот, хотя не могу отрицать, что очень хочу Нокса. Тому есть много причин.
Он слушает в машине диск с песнями Диснея.
Он включает Саймона и Гарфанкеля в музыкальном автомате, как будто знает меня.
Он говорит, что мои уши утонченные и имеет в виду «эстетичные».
Он считает меня прекрасной во всех отношениях. Я разбита на тысячу осколков, некоторые из которых слишком малы, слишком сильно повреждены и разломаны, чтобы их можно было склеить в единое целое. Но Нокс способен это сделать. Склеить меня заново. Когда я рядом с ним, мне кажется, что один лишь его взгляд собирает меня воедино. Словно им он спасает меня. Будто если он еще раз скажет: «Смелее, Пейсли, правда за правду», я смогу рассказать ему все. Все, от чего я сбежала – все, что я с тех пор считала прошлым, хотя это не так.
Я понимаю, что не смогу рассказать ему все. Нокс не склеит меня заново. Он сделает что-нибудь, какую-нибудь глупость, и только разрушит меня еще больше, чем сейчас.
Лучше я приложу все усилия, чтобы оттолкнуть Нокса от себя, отстранить его, не пустить его в свою жизнь, чтобы не дать ему шанса причинить мне боль. Но мне уже больно. Нет, меня разрывает на части, потому что я хочу его, так сильно его хочу и в то же время не могу его к себе подпустить. Пытка, которой я подвергаю себя сама. Добровольно. Как мазохистка, правда?
У меня не получается бороться со сном. Я засыпаю первой.
Когда я просыпаюсь, Нокса уже нет.
Запах снегаПейсли
У Гвен нет кровати. Зато есть кролик по имени Бинг Кросби. Я знаю это, потому что на его клетке висит табличка с надписью: «О, да, зови меня Бинг Кросби». Ее спальное место – это толстое пуховое одеяло, подушка, которую словно сняли с садового стула, и красный коврик для йоги. Леви и Эрин сидят рядом на одеяле, вытянув ноги, и я поворачиваюсь к Гвен с вопрошающим взглядом. Она пожимает плечами:
– Так полезнее для спины.
– Ты правда после тренировки спишь на полу?
– Это дело привычки, – она закрывает за собой дверь в комнату, на которой висит большой плакат с изображением парня корейского происхождения, на ладонях которого мерцают голубые молнии.
– Кто это?
Гвен смотрит на меня так, будто я оскорбила ее лично.
– Серьезно? – говорит Леви. Он так недоверчиво хмурится, что я насчитываю четыре морщинки. – Ты не знаешь, кто это?
– Э-э… нет.
– Это Магнус Бейн, – говорит Эрин рядом с ним, как будто это все проясняет.
Я все еще в замешательстве. Почему я должна его знать?
– Он что, корейская суперзвезда или что-то в этом роде?
Гвен фыркает:
– Он верховный маг Бруклина!
Я моргаю.
– Сумеречный охотник! – снова подсказывает она. Я качаю головой.
Леви зарывает голову в руки, а Эрин стонет.
– Ты – ноль в культуре, – говорит Гвен, но с улыбкой. – Я одолжу тебе книги, если хочешь. – Затем она указывает на срез ткани сиреневого цвета, который занимает весь ее стол. – Вот, я работала над ним последние несколько дней, – она нажимает на рычаг своей швейной машинки, чтобы игла поднялась, и вытаскивает ткань. Это платье. Платье для вольной программы. Лицо Гвен светится от гордости, когда она показывает его мне. – Красивое, правда?
Более чем. Бретели изящной елочкой переходят в идеальный вырез, который прикрывает только декольте, обрамляя полностью открытую спину.
– Боже, Гвен! Ты сама его сшила? – я делаю несколько шагов вперед и провожу пальцами по оборкам юбки. – Наверно, у тебя ушла целая вечность, чтобы пришить блестки!
– Покажи ей шлейф, – говорит Эрин, и Гвен поворачивает платье в руках. Узор «елочка» переходит в изящный шлейф в нижней части спины.
– Это не платье для выступления, – говорю я. – Это вечернее платье Кейт Миддлтон.
Гвен смеется и толкает меня в плечо:
– У Кейт Миддлтон карие глаза. Ей бы оно не подошло.
– У тебя глаза тоже карие.
– Да, но и оно не для меня, – она прижимает платье к моей груди и прыгает на месте. – Давай, примерь!
– Ты сшила его для меня?! – у меня перехватывает дыхание. Точно. Последний раз мне делали подарок еще в садике. Джозефине Хэнгстер не понравились ее крокеты, и она затолкала их мне на тарелку. – Гвен, оно… слишком красивое. Я не могу…
– Можешь. Мое уже несколько недель как готово, и если ты его не наденешь, оно так и будет висеть в шкафу без дела.
– Кроме того, мы не можем позволить тебе выйти сегодня на лед в тренировочном платье, – говорит Леви. Он произносит слова «тренировочное платье», сморщив нос, как будто говорит о вшах, которых Джозефина Хангстер заметила на моей голове после того, как подкинула мне крокеты. Я ненадолго зажмуриваюсь, чтобы собраться с мыслями, потому что этот момент для меня слишком тяжел. Пусть это всего лишь платье, но для меня это значит безмерно много.
– Спасибо, Гвен. Правда, спасибо.
Она пожимает плечами, как будто это пустяк. Как будто так и надо. Может, так оно и есть. Что это норма. От мысли, что моя жизнь может быть нормальной, у меня по телу пробегает дрожь, потому что внезапно «норма» – самое прекрасное слово во всем языке. Я и не подозревала, как сильно мне этого не хватает, как сильно мне нужны друзья. С тех пор, как я сбежала, я была крепостью с толстыми стенами, за которыми было хорошо. Безопасно. Но одиноко. Леви, Эрин и Гвен вытащили меня оттуда. Здесь, снаружи, красиво. Порою страшно, но красиво.
Я надеваю платье и кружусь. Леви присвистывает, а Эрин говорит:
– Черт, Пейсли. Не будь я твоим другом, я бы к тебе подкатил.
Гвен опускается в кресло за столом. На ней толстые носки с лицом Фродо по всей длине, и она отталкивается ими от пола, чтобы покружиться на месте. Затем она говорит:
– Если бы ты к ней подкатил, у тебя были бы большие проблемы, Эрин.
Он проводит пальцем по веснушкам на руке:
– Почему?
– Потому что Нокс на нее запал, – сказали Леви и Гвен словно сговорившись. Они смотрят друг на друга, уголки рта Леви подергиваются, а Гвен смеется на свой манер, как будто хрюкает поросенок.
– Можно мы не будем говорить о Ноксе?
Мой голос звучит приглушенно, потому что я натягиваю поверх платья шерстяной джемпер. До кануна Рождества осталась неделя, и сегодня в Аспене проходит рождественский фестиваль на Сильвер-Лейк. Мы, фигуристы из «АйСкейт», покажем часть нашей программы, которую мы откатаем на Skate America. Это, кажется, традиция.
– Почему? – Гвен лягает меня в ногу своими носками с Фродо. – Я думала, вы уже поняли, что между вами происходит.
Я бормочу что-то невнятное в надежде, что тема будет закрыта, но, естественно, этого не происходит.
Гвен прикрывает рот рукой и делает смешное движение, стукаясь компьютерным креслом о клетку с кроликом, отчего кресло вдруг опасно покачивается. Бинг Кросби прижимает уши и прячется в свой домик.
– Ты с ним переспала! – визжит она.
– Боже, нет! Почему ты вечно так думаешь?
– Это ведь Нокс, Пейсли, – Леви убирает со лба темную челку, ползет по полу к клетке и пытается выманить оттуда Бинга Кросби, который смешно попискивает. Пожалуй, это тревожит кролика даже больше, чем наезд кресла Гвен. Леви сдается и оглядывается на меня:
– Даже я считаю его сексуальным, и, думаю, девяносто девять процентов туристок приезжают сюда в надежде встретить его.
– И переспать, – добавляет Эрин.
– Но я не девяносто девять процентов туристов. Эй, можно я нашью вот это на свои гетры?
Я беру серую шерсть из корзины для шитья и показываю ее Гвен. Она кивает, протягивает мне иголку и говорит:
– Между вами что-то произошло. Я хочу знать, что.
С подчеркнутым безразличием я роюсь в сумке в поисках гетр и начинаю зашивать первую дырку.
– С чего вы взяли, что должно было что-то произойти?
– С того, что ты уже несколько дней избегаешь разговоров на любые темы, связанные с его именем.
Я не могу этого отрицать. Поэтому я ничего не говорю и игнорирую Гвен, но она начинает бросать мне в голову «Скиттлз». Я уклоняюсь, но Гвен попадает мне в ухо, и конфета оказывается такой маленькой, что залетает внутрь.
– Отлично, – шиплю я, ковыряя в ухе, чтобы вытащить ее оттуда. Леви и Эрин корчатся от смеха, и я решаю, что отныне Бинг Кросби – мой новый лучший друг. – Мы поцеловались.
– Ты же не серьезно? – при слове «серьезно» Гвен вздрагивает и с силой ударяет обеими ладонями по подлокотникам. Она слегка подается вперед, ее глаза округляются от нетерпения узнать все подробности. Ее выражение лица напоминает мне питона из «Книги джунглей», Каа. – Расскажи мне все!