– Тебя выбрали, – кричит он.
– Что?
– Тандем-оракулом.
Вокруг так шумно, что я едва его понимаю. Я пытаюсь прочесть его слова по губам, но понимаю только «Тан-демо-ракул», и не уверена, что у меня сейчас есть настроение для демо.
Я хочу сказать ему об этом, но тут я вижу большой черный прожектор, в луче которого я стою и который был причиной моей временной слепоты. Люди вдруг начинают кричать что-то вроде: «Тандем-оракул, вот он, тандем-оракул».
«Да кто такой этот ваш тандем-оракул?»
Люди толкают меня через площадь мимо столов, украшенных мишурой, мимо чудовищных оленей, пока я не оказываюсь перед красно-белой лентой, за которой в кабинке подъемника стоит Нокс. Рядом со сноубордом. С… тандемным сноубордом.
Теперь мне становится ясно, что такое «Тандем-оракул». Я складываю два и два. Я избранная. Счастливица, которая встанет на эту тонкую доску вместе со звездой сноуборда и совершит смертельно опасный спуск с горы Баттермилк.
Кажется, у меня сейчас случится спазм диафрагмы, но прежде, чем я успеваю прислушаться к своим ощущениям, Уильям и Уайетт уже обвешивают меня подушками безопасности во всех возможных местах и суют в руки шлем. Я пошатываясь подхожу к Ноксу, который ловит меня за руку, когда я спотыкаюсь о сноуборд.
Нокс не смотрит на меня. Он перестал так делать с тех пор, как мы были в кинотеатре. Он держит меня, но смотрит на мои ботинки.
«Я же стою прямо перед тобой, – думаю я. – Подними голову и посмотри на меня».
Но он не смотрит. Вместо этого он открывает кабинку подъемника, ждет, пока я сяду на скамейку, а затем дает команду Уильяму запустить ее. Он садится рядом, не дальше, чем в семи сантиметрах. Я чувствую его запах, он пахнет снегом, лавандой и Ноксом. Гирлянды светят на него, окрашивая его в разные цвета: оранжевый на ухе, зеленый на шее. Я не хочу его трогать несмотря на то, что кончики моих пальцев покалывает, они жаждут к нему прикоснуться.
Кабинка трогается с места. Нокс не смотрит на меня. Он смотрит в пол – именно туда, где лежат все несказанные слова.
Лед горитНокс
Этим оракулом, который, конечно же, был грандиозной задумкой Уильяма, мог оказаться кто угодно. Абсолютно кто угодно.
И вот теперь я сижу тут с Пейсли, зажатый в тесной ореховой скорлупке на натянутом канате, и не знаю, что сказать. И стоит ли вообще что-то говорить.
Мне не нравится, что она сидит так близко ко мне, и что от ее дыхания запотевает стекло. Из-за этого я вынужден думать о ней, а я не хочу о ней думать. Иначе я начинаю представлять, как ее дыхание вместо стекла щекочет мою кожу, как ее губы нежно касаются моего уха…
– Ты так и будешь делать вид, что меня не существует?
Она спрашивает это весело, с легким смехом в голосе, но на самом деле ей не смешно, как и мне. Я не хочу притворяться, что ее не существует, но и не хочу смотреть на нее. Сердце вдруг неестественно дергается и тянет ее ко мне, хотя мне никогда не нравились объятия. Мне это не нужно, раз она этого не хочет.
Только сейчас я поднимаю глаза. Ошибка, потому что к ее открытому выражению лица я не готов. Мне становится нечем дышать. Ее глаза, большие и полные надежды – устремлены на меня.
Я снова отвожу взгляд:
– Не глупи.
Она раздувает ноздри:
– Ты игнорируешь меня, Нокс. Игнорируешь уже несколько дней.
Я пытаюсь немного отодвинуться от нее, но в этой кабинке это сделать невозможно. Вздохнув, я откидываюсь на спинку сиденья и провожу пальцем по рифленой застежке на сноуборде.
– Ты моя домработница. Не более. И я буду вести себя с тобой соответственно.
Я поворачиваю к ней голову. У Пейсли такой вид, будто я дал ей пощечину.
– Значит, я для тебя домработница и больше никто?
– Ты сама не захотела большего, – напоминаю я ей. – Это было твое решение.
На миг мне кажется, что она борется сама с собой. Ее щеки розовеют и покрываются пятнами, а чувствительная часть шеи показывает, что ее пульс учащен. Мне нравится, когда это происходит. Пугающе большая часть меня хочет прижаться губами к этому месту и насладиться тем, как встают дыбом волоски на ее шее.
– Не все так просто, – говорит Пейсли. Кажется, она отбросила нервозность, потому что выпрямилась, но достойную осанку несколько портят подушки безопасности на всех частях тела. Такие надевают для игры в регби – на колени, голени, бедра, руки… Даже на туловище. Уильям на последнем городском собрании настоял, чтобы мы их купили для этого случая.
– Ты порхаешь по жизни, и все само плывет тебе в руки. Ты же Нокс-суперзвезда. Нокс – сын миллионера. Нокс-сердцеед. Ты получаешь все, что хочешь, потому что тебе всегда все легко достается, – она делает глубокий вдох и расправляет плечи, ее лицо становится очень маленьким на фоне защитного снаряжения. – Но не всем так везет, слышишь? Не всем в жизни легко. У некоторых людей есть проблемы, Нокс, кому-то живется очень тяжело.
– Ты не представляешь, каково мне, Пейсли, – ее слова задевают меня. Они оседают на сердце, как темная завеса, которая стягивается с каждым моим вздохом. – Ты понятия не имеешь, с чем мне приходится иметь дело.
Пейсли бледнеет. Она становится слегка серой и тусклой, как небо в особо снежные дни. Она смотрит на меня так, будто знает что-то, хотя знать ничего не может. Этот взгляд злит меня еще больше, поэтому я делаю глубокий вдох и продолжаю:
– Ты вешаешь на людей ярлыки, ты в курсе? Может, ты и пережила гребаный кошмар, Пейсли. Может быть, ты травмирована, абсолютно разбита. Но это не дает тебе права судить о других так, как будто ты все о них знаешь, хотя это явно не так.
– Нокс…
– Нет, погоди. Я сыт по горло тем, что мы увиваемся друг за другом, как два льва перед боем. Я устал от того, что постоянно беспокоюсь о тебе, думаю, хорошо ли тебе, а ты меня отталкиваешь. Не хочешь меня – хорошо, нет проблем, но тогда перестань жаловаться, что я обращаюсь с тобой как с домработницей.
В этот момент кабинка подъезжает к средней станции.
Прежде чем Пейсли успевает что-то сказать, я открываю дверь и выхожу наружу. Свежий воздух пахнет снегом и особым запахом, присущим только ночи. Я глубоко вдыхаю его, наслаждаясь жгучей болью от мороза в ноздрях. Здесь царит полная тишина.
Краем глаза я замечаю, как Пейсли с трудом вылезает из кабинки из-за снаряжения. Я мог бы помочь ей, какая-то часть меня даже хочет этого, но это неважно, потому что она уже по щиколотку в снегу и решительно шагает ко мне.
Я бы ее сейчас сожрал. В первую очередь я, конечно, зол и обижен, но, Боже, как она мчится по склону в этом толстом снаряжении… Мне приходится на секунду зажмуриться и глубоко вздохнуть, чтобы сдержать улыбку.
– Слушай, Нокс… – пыхтит Пейсли, когда добирается до меня. Я наблюдаю, как вздымается и опускается ее грудь, когда она бросает на меня такой взгляд, будто собирается сказать что-то очень важное. Ей мешают выбившиеся из под шапки две пряди. Она проводит ногтями по щеке, убирая их обратно под шапку, оставляя красные полосы. – Я… я не умею кататься на сноуборде.
Да. В самом деле, очень важное.
Всего один большой шаг – и я встаю прямо перед ней. Пейсли поднимает на меня взгляд, но не смотрит мне в глаза. Вместо этого она смотрит на мою спортивную куртку: на большой крест, который отделяет друг от друга буквы D O P E.
Бренд, который меня спонсирует. Если бы они только знали, насколько хорошо эта куртка описывает мою жизнь…
Проходит некоторое время, прежде чем Пейсли выдыхает задержанный воздух, и перед ее лицом появляется легкое холодное облачко. Когда я кладу указательный палец ей под подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза, она вздрагивает. В ответ я ухмыляюсь, очень коротко, невольно, словно младенец, и провожу кончиком пальца по контуру ее лица, останавливаясь на чувствительном месте чуть ниже уха, где заканчивается ее шапка. Мне кажется, что я рисую ее, и мне это нравится, очень нравится. Мой палец движется дальше, поглаживая переносицу и исследуя изгиб нижней губы. Она приоткрывает рот, проводит кончиком языка по губам, и, черт возьми, моя лучшая часть отзывается пульсирующим желанием. Я чувствую ее дыхание на своем лице. Можно ведь так просто поцеловать ее. Так просто преодолеть последние миллиметры и сделать ее дыхание своим.
Пейсли затуманивает мой разум. Я знаю себя, но одновременно уже не знаю, кто я такой. Она вдруг стала олицетворением всего того, что составляет мое «я», и этот факт вытесняет все рациональные мысли о том, почему я не должен сейчас держать ее за подбородок, почему я не должен обхватить ладонями ее лицо, запустить кончики пальцев под ее шапку, ощущая холодные губы и тепло волос. Пейсли смотрит на меня. Мне кажется, она видит все. Мне кажется, она не видит ничего. Но, возможно, видит даже больше, чем я, потому что сейчас я даже не знаю, кто я или что я. Я знаю только, что Пейсли здесь, прямо передо мной, но в то же время в сотнях километров от меня. С ней что-то не так, нет, с нами обоими что-то не так, но я хочу, чтобы мы вместе выяснили, почему. Я хочу, чтобы мы разобрались во всем и потом решили, кем мы хотим быть: вместе израненными, вместе одинокими или просто Пейсли и Ноксом.
Я сглатываю. В горле першит. Мы стоим так близко, что мои губы почти касаются уголка ее рта.
– Я не буду тебя целовать, – шепчу я. Несмотря на ночной холод, кожа Пейсли пылает жаром. – Не сегодня, Пейсли.
Когда я отступаю на шаг назад, я вижу, как ее тело расслабляется. Ее плечи опускаются. Она стоит передо мной, надувшись на меня, в экипировке, посреди склона под черным небом и смотрит на меня так, словно я бросаю ее одну на произвол судьбы.
– Почему?
Это слово едва слышно, но оно еще долго висит в воздухе, прежде чем раствориться в вершинах горы Баттермилк.
Уголки моего рта подергиваются. На этот раз мне не удается подавить смешок, и я улыбаюсь. Я опускаю взгляд на землю, расчищаю ботинком снег и снова поднимаю глаза: