– Ты казуар. Вот почему.
– Я… что?
– Казуар.
– Казуар, – повторяет она, как будто хочет почувствовать вкус этого слова на языке. – Что это такое?
– Посмотри в словаре.
Она просто стоит, растерянная, смотрит на меня, но ничего не говорит. Сноуборд издает глухой звук, когда я роняю его в снег, прерывая интимный момент. Если у нас вообще был такой момент. Наверное, был. У нас с Пейсли вечно так. Мы коллекционируем моменты. Моменты, но не более.
– Я не умею кататься на сноуборде, Нокс, – повторяет она, не сводя глаз с доски, а затем переводит взгляд на трассу. Она сглатывает.
– Неважно. Меня хватит на нас обоих. Моя дисциплина – хафпайп, но я могу спуститься с горы и на лыжах. Проще простого.
Она кривит рот:
– Ты такой самоуверенный.
Я приседаю, чтобы расстегнуть крепления сноуборда, и подмигиваю ей снизу:
– Нет ничего плохого в том, чтобы быть уверенным в себе, когда умеешь что-то делать.
Ее дыхание сбивается. Она еще раз смотрит на трассу, разминает руки перед толстым надувным щитком на груди и с дрожью вздыхает:
– Я не знаю. Вряд ли у меня получится. А вдруг я что-нибудь себе сломаю? Или получу черепно-мозговую травму? Я больше никогда не смогу кататься на коньках, я даже не буду знать, кто я, и…
– Эй, – ее рука в моей, и я даже не помню, как за нее взялся. Ее нежные пальцы слегка подрагивают, как будто она хочет отстраниться от меня, но не отстраняется. Надо бы чаще брать ее за руку, раз уж я знаю, что так делать можно. – Ты поедешь со мной. Мои падения можно по пальцам пересчитать. К тому же это самая простая трасса. До низа совсем недалеко. Всего пара минут. Доверься мне.
Два слова, а столько смысла. Еще когда я их произношу, я понимаю, что сглупил. По ее глазам я вижу, как она перебирает в голове двести восемьдесят пять причин, почему ей не стоит мне доверять. Наверняка, она составляет список, где аккуратно записан каждый мой скандал. «Как глупо, – думаю я, говорить ей о доверии, когда я сам себе не доверяю. – Как глупо».
Но она кивает. По какой-то необъяснимой причине она кивает, надевает шлем на голову и влезает в другие ножные крепления тандемного сноуборда. Я защелкиваю их, дважды и трижды проверяю, надежно ли они закреплены, прежде чем залезть в свои.
– Слушай, тебе нужно будет немного мне помогать, ладно? – видя, как ее глаза округляются от паники, я торопливо добавляю: – Ты же совсем легкая, мне не придется сильно балансировать. Просто стой в полусогнутом положении, да, именно так, и немного помогай руками. Нет, погоди, я покажу, – я поднимаю ее руки в нужное положение, поправляю стойку. – Отлично. Ты почувствуешь, как нужно двигаться, но от тебя не потребуется много усилий. Я все возьму на себя. Просто не маши руками слишком сильно, хорошо?
– Хорошо, – она проглатывает половину слова, и оно становится похоже на «хоршо».
На трассе раздается мой тихий смех:
– Готова?
– Нет.
– Хорошо. Так даже лучше.
Я надеваю очки на нее, затем на себя, и мы трогаемся с места.
Пейсли визжит. Долго, до тех пор, пока хватает воздуха, а затем кричит снова. Но потом она смеется, и это самый прекрасный звук, который я когда-либо слышал. Я не знал, что такое возможно, но мое сердце отзывается, и по всему телу разливается тепло. Пейсли давится слюной, так она громко смеется. Не хочу, чтобы она останавливалась.
Последний раз я чувствовал себя таким счастливым на сноуборде, когда еще не был в профессиональной лиге. Когда я делал это только для себя, просто между делом, когда мне этого хотелось. С тех пор как на меня стали давить, требуя всегда кататься идеально, без ошибок, каждый заезд кажется бесконечным. Я занимаюсь сноубордингом в дисциплине хафпайп, поэтому редко катаюсь ради болельщиков, но даже это – сплошной стресс. Заезд длится не дольше нескольких минут, но они тянутся как часы, пока я твержу себе, что нужно быть быстрее, точнее, элегантнее. Это не весело, давно уже не весело, это сплошное напряжение, постоянный страх оступиться. Разочаровать.
Сейчас мне некого разочаровывать. Сейчас это только для нас, для Пейсли и меня, и мы смеемся. Мы смеемся так, как будто нас не поломало жизнью, как будто мы просто счастливы, и я верю, что в этот момент так оно и есть.
Остальные аплодируют, когда мы подъезжаем к подножию горы Баттермилк. Это первое Рождество, когда мы предлагаем такие тандемные спуски вместе со мной. Папа предложил эту идею на городском собрании, потому что Дженнет посчитала, что во время праздника нам нужно что-то сделать для моего пиара. Уильям сразу же загорелся. Неудивительно. Он согласен на все, что идет на пользу имиджу Аспена. Никто не спросил, согласен ли я, и я был зол, очень зол, но сейчас мне это нравится.
Пока я освобождаюсь от пряжек, Пейсли снимает с головы шлем. Ее щеки раскраснелись, а глаза сияют от восторга.
– Я не умерла, – восклицает она, – я спустилась с крутой горы на тоненькой доске и не умерла!
– Это еще надо проверить, – говорит Уильям, который появляется рядом с нами в своем пуховом комбинезоне и поднимает руку. Не понимаю, как он вообще в нем двигается. На вид он ужасно неудобный. – Сколько пальцев видишь?
– Три, – отвечает Пейсли.
– Неправильно! Их четыре.
– Нет, – Пейсли хмурится. – Их три.
– Точно?
– Да.
– Ладно. Три. С тобой все в порядке.
Уильям начинает освобождать ее от защитного снаряжения, а Пейсли через его плечо заглядывает на Серебряное озеро. Леви и Эрин скользят по льду параллельными шагами, вращаются, после чего Эрин просовывает руки под подмышки Леви, откидывается назад и поднимает партнера в воздух во время пируэта. Толпа аплодирует. Некоторые свистят.
Они хорошо танцуют, но я не могу долго смотреть, потому что это больно. Этот звук. Коньки на льду. Это больно.
– Я скоро, – говорит Пейсли. Она выжидающе смотрит на меня. – Ты посмотришь?
«Ты посмотришь?»
Она спрашивает так, будто это пустяк. Как будто я могу это просто так сделать. Посмотреть.
Уильям мельком бросает взгляд в мою сторону, когда снимает с нее наколенники. Его рот кривится в сочувствии. Он не знает, что со мной происходит, но ему известно, что я бросил хоккей. Все в Аспене знают, что я избегаю льда. Все, кроме Пейсли.
– Я, э-э…
На самом деле я хочу ей сказать, что не могу. Мне ведь надо провести тандемный спуск, так что у меня есть веское оправдание. Но, глядя на то, как она стоит с распахнутыми глазами и легким намеком на улыбку, как будто она счастлива, как будто для нее действительно много значит, когда я смотрю на нее, все мои планы рушатся.
– Да. Да, конечно, посмотрю.
Неужели я это сказал? Это сорвалось с моего языка?
Судя по ее сияющей улыбке, да.
– Хорошо. Круто.
Да. Круто.
Пейсли ныряет под заградительную ленту. Ее подхватывает Гвен, которая берет ее под руку и тащит к Серебряному озеру.
Я смотрю ей вслед с неприятным чувством в животе. Положив руку на затылок, я моргаю и смотрю на небо, а затем обращаюсь к Уильяму:
– Можно тандемному оракулу сделать перерыв на пару минут?
Он все еще держит в руках защитное снаряжение Пейсли. Обычно Уильям на такое возмущается и читает лекцию о том, как точно подобрано время, чтобы многие люди успели прокатиться, но на этот раз он этого не делает. На этот раз он кивает.
– Спасибо.
Я поворачиваюсь и тоже ныряю под заградительную ленту. Выпрямившись, я встречаюсь взглядом с Рут.
– Ох, мальчик мой, – говорит она голосом, полным сострадания. Именно так я себя и чувствую. Как мальчишка. Будто мне снова двенадцать, и я растерян и напуган. Но я все равно иду дальше, шаг за шагом мимо украшенных столов. Сердце так и норовит вырваться из груди.
Я останавливаюсь возле одной из светящихся елей.
Песня «White Christmas» прерывается, и Пейсли выходит на лед. Я слышу шаги за спиной, совершенно отчетливо, потому что вокруг тихо, и тут ко мне сбоку подходит Уайетт.
Он не смотрит на меня. Он смотрит на Пейсли. Но спрашивает:
– Все нормально?
Это «Все нормально?» означает: «Не надо», «Не мучай себя, друг».
– Все хорошо.
Уайетт слышит мою вторую фразу. Я произношу ее не вслух, только мысленно: «Ты постоишь здесь, рядом со мной, пока это не закончится?», но Уайетт ее слышит. Он кивает и остается.
Мы с ним не умеем иначе. Мы всегда остаемся. Включается Эд Ширан. «I See Fire».
Пейсли начинает двигаться. Только что она стояла на сноуборде, скованная страхом, а теперь танцует на льду, грациозно, элегантно, словно всю жизнь только этим и занималась. Она не просто катается по льду, нет, она завораживает всех, кто за ней наблюдает. Все в ней, каждый шаг, каждое выражение лица, плавные движения рук – это искусство. То, как она запрокидывает голову назад, проводит руками по щекам. Это выглядит так, будто она страдает, будто она кричит. Она излучает столько чувств, столько эмоций, что у меня по всему телу бегут мурашки.
Начинается проигрыш, и Пейсли превосходит все ожидания. Она выполняет прыжки, двойные, тройные, и безупречно приземляется. Затем она переходит к танцу, скользит ладонями по льду, кружится, падает на землю и закрывает глаза руками – «And if the night is burning, I will cover my eyes» – подымается, встает на четвереньки, зарывается рукой в волосы и тянет их, тянет изо всех сил, бьет по льду – «For if the dark returns then my brother will die» – и на мгновение мне кажется, что она чувствует все это, чувствует то, что показывает. Она такая искренняя, черт возьми, такая искренняя.
В конце песни я теряю себя. Я теряю свое сердце, я теряю все, что я пытался построить вокруг себя все эти годы. Всю защиту. Весь контроль. Плевать, на все плевать, потому что она здесь, и она – это все.
Я теряю себя. И я влюбляюсь.
Я забываю, почему вообще хотел держаться от нее подальше, почему ставил приоритеты.
Но тут я слышу их. Крики. С этого момента я не могу их контролировать.
Они громкие. Они раздаются у меня в голове, но они громкие. И вдруг Пейсли исчезает. Все исчезают. Я остаюсь один на Серебряном озере, наедине с мамой, пока она кричит, кричит, кричит, всего раз, очень громко, но в моей голове тысячи раз, снова и снова.