Лед окрашивается в красный. Он окрашивается в красный, а я вспоминаю, от чего бежал.
История золушкиПейсли
Я загуглила слово «казуар». Это птицы с сине-красной шеей и золотистыми глазами. Они красивые, но пугливые, и, если человек подходит к ним слишком близко, они его убивают.
Я понимаю намек. Понимаю и даже в чем-то с ним согласна, но мне он не нравится. Это я казуар, и мне это не нравится.
Нокс видел мое выступление. Я это знаю, потому что теперь у меня в глазах есть радар на Нокса, и мне удавалось то и дело определять его местоположение между прыжками.
Он все время наблюдал за мной, но при этом вид у него был такой, будто я причиняю ему боль, будто я казуар, который хлопает перед ним крыльями. Когда последний звук стих, и я, тяжело дыша, застыла в финальной позе на льду, Нокс уже исчез. «Тандем-оракул» снова начался, и ему пора было выходить на трассу. Но что-то подсказывает мне, что он ушел не по этой причине.
У меня не было возможности поговорить с ним после выступления. Мне пришлось уйти с праздника раньше остальных, чтобы убраться в туристической части отеля, разложить свежие полотенца и разжечь огонь в камине до возвращения отдыхающих. Мне нужно подождать до десяти часов, чтобы разлить вечерний чай, пополнить шведский стол в гостиной салатом, запеченным камамбером и клюквой, а затем дождаться, пока все сытые и довольные разойдутся по своим номерам, чтобы все убрать и разложить для завтрака новое столовое серебро.
Мои конечности наливаются свинцом, когда я наконец-то иду по коридору к отелю Винтерботтомов. Я подумываю о том, чтобы еще раз принять ванну, возможно, с мышечными релаксантами. Я с ужасом жду завтрашнего утра, когда прозвенит будильник – очень рано, чтобы я успела пробежаться перед тренировкой. Я уже сейчас знаю, что буду ворочаться, уткнувшись лицом в подушку, тщетно пытаясь заглушить противный писк будильника и снова заснуть под убаюкивающий шум падающего снега за окном. Но будильник не отключится, а я не усну. Я встану, как и каждое утро, ужасно уставшая. Выпью кофе, подумаю о Ноксе, пробегусь по снегу, подумаю о Ноксе, накрою завтрак для туристов, подумаю о Ноксе и наконец отправлюсь на «АйСкейт» с Гвен.
Но для начала мне нужен сон. Глубокий, восстанавливающий, спокойный сон.
Я подхожу к двери отеля, ввожу код в панель на стене, зеваю, открываю дверь и… замираю на полушаге.
Этого не может быть. Просто не может.
Мой разум с трудом верит в то, что видят мои глаза, которые мечутся по отелю, разглядывая танцующих, целующихся, пьяных людей. Всего несколько часов назад я думала, что в Ноксе что-то изменилось. Мне казалось, что он стал более зрелым, взрослым.
Но это… это не просто обычная вечеринка на лыжном курорте.
Это вечеринка в стиле «Проект X».
Гости установили канатную дорогу. Канатную дорогу! Не знаю, как это вообще возможно, но она проходит через всю гостиную, через раздвижную стеклянную стену и во двор. Они прикрутили ее металлической деталью к дереву, а здесь, в доме, – к креплению балюстрады. Люди теснятся на лестнице и ждут, потому что каждый ждет своей очереди и так устал от жизни, что хочет перелезть через перила, раскачаться на качели-гнезде и спрыгнуть с нее с четырехметровой высоты, чтобы с диким криком упасть в бассейн.
Дом переполнен. Строб-лампы освещают потные лица, подчеркивая размазанный макияж полуобнаженных женщин. Тушь на губах, помада на щеках.
Они повсюду – в бассейне с подогревом, в джакузи – везде, как муравьи на липком фруктовом мороженом. В колонках играет какая-то песня Дрейка, а девушки трутся задницами о мужские гениталии, как будто это открытое соревнование.
Я хлопаю дверью, но никто не обращает на меня внимания. Никто меня не слышит. Конечно, не слышат. Это оргия, и каждый снимает свой собственный фильм.
Девушки смотрят на меня с подозрением, когда я решаюсь войти в логово львов. Они внимательно рассматривают мое тело, одетое в объемный шерстяной джемпер, рукава которого мне приходится закатывать, узкие джинсы, разноцветные вязаные носки, которые подарила мне Рут, и шлепанцы. Я слышу их мысли, такие явные, такие громкие, словно они кричат мне прямо в лицо. Я не полуголая, как они. Значит, я инородное тело. Та, кому не место на этой вечеринке, потому что я не соблюдаю дресс-код. Они смотрят на мой шерстяной джемпер так, будто он лучшее в мире средство против внимания мужчин.
Мне плевать на их взгляды. Серьезно, я к ним невосприимчива. Если бы они знали, какие взгляды я выдерживала всю свою жизнь в Миннеаполисе, они бы сразу же сдались и поняли, что им не соперничать с моим прошлым. Единственное, чего я хочу, – это найти Нокса и надавать ему пинков.
Я протискиваюсь мимо особенно потной группы девушек, одетых в крошечные бикини, как будто это не Аспен на Рождество, а Хэмптон в разгар лета. Одна из них спотыкается, уступая мне дорогу, и опрокидывает мне на руку содержимое своего красного стаканчика. Судя по запаху, это виски. Я морщу нос.
– Ой, – бормочет она, следом выдавая отрыжку. – Я случайно.
Получилось больше похоже на «слущн».
Я смотрю ей в лицо и вдруг понимаю, кто это. Камила. Сестра Уайетта, которая на последней вечеринке позволяла незнакомым мужчинам засовывать деньги в каждую щель своего тела. Камила, которая явно перепила. Она еле стоит на ногах. Одной из ее подруг приходится ее поддерживать, при этом ее голова странно качается взад-вперед.
– Камила, – говорю я, протягиваю руку и хватаю ее за талию, потому что она едва не падает на землю. – Где твой брат?
– Мой брат, – повторяет она. Ее веки вздрагивают. – Везде и нигде.
Я смотрю на нее, вглядываюсь в безупречное, симметричное лицо, обрамленное шоколадно-коричневыми пляжными волнами, и думаю о том, насколько ей, должно быть, плохо.
– Ладно, идем со мной. Давай.
Я отталкиваю ее блондинку-подругу, беру Камилу под руку и тащу через огромную гостиную. Если бы это был вид спорта, то я бы точно принесла золото для своей страны, потому что Камила едва может идти. Она качается из стороны в сторону, висит на мне, как мешок с картошкой и, кажется, вот-вот упадет.
Уайетт прислоняется к кухонной стойке и засовывает язык в рот какой-то красотке в бикини из сотни других, будто хочет слиться с ней воедино. Я кладу свободную руку ему на плечо и оттаскиваю его от девушки так, чтобы он посмотрел на меня.
– Эй, – говорит он. Его взгляд затуманен. – Что за дела, Пейсли?
– Твоя сестра, – шиплю я, с трудом удерживая Камилу. – С каким бы дерьмом тебе ни пришлось иметь дело, Уайетт, разберись с ним.
Он смотрит на Камилу и моргает, словно только сейчас заметив ее. Затем он отпускает девушку рядом с собой, словно обжегшись о ее голую кожу, и в один шаг оказывается рядом с Камилой.
– Мила, – говорит он тихо, беря ее лицо в обе руки, и я вижу столько нежности в его взгляде, столько любви и заботы, что на мгновение я чувствую укол в груди и мне хочется, чтобы кто-нибудь посмотрел на меня так же. Хочу, чтобы хоть раз в жизни кто-нибудь посмотрел на меня так, как Уайетт смотрит на свою сестру. – Мила, посмотри на меня.
Она пытается, и я вижу, как она напрягается, но в последнюю секунду она отворачивается и блюет в раковину. Я держу ее за волосы, потому что у меня рефлекс. Я часто так делала в Миннеаполисе, когда была маленькой, беспомощной и совсем другой. С моей мамой. Я была чемпионкой мира по держанию ее тонких, ломких волос, пока ее рвало результатами ее алкогольно-наркотических и, кто знает, каких еще выходок в отвратительном уличном туалете возле нашего трейлера. Рвотные позывы Камилы напоминают мне о тех моментах, и эти воспоминания еще противнее, чем туалет с выгребной ямой.
Отвратительно. Отвратительно.
– Джейк!
Высокий парень высовывает голову из холодильника, в руке у него бутылка воды.
– Ты же трезвый, да?
Упомянутый Джейк кивает Уайетту:
– А что?
– Можешь подвезти нас с сестрой до больницы?
Взгляд Джейка переходит на Камилу, чье тело снова содрогается. Я слышу, как она хнычет.
– Вот так, – бормочу я ей на ухо, успокаивающе поглаживая ее спину кругами. – Все будет хорошо.
– Ладно, – говорит Джейк, подходит к нам и протягивает Камиле бутылку с водой. – Держи. Пей, пока мы идем к машине, хорошо?
Камила бледная, как мел, к ее щеке присохла рвота, к которой прилипла прядь волос. Дрожащими пальцами она берет бутылку, а Уайетт обнимает сестру мускулистой рукой и кивает мне. Напряженная челюсть, застывшие черты лица.
Я смотрю, как они втроем идут к входной двери. Камила едва может сделать шаг, не шатаясь, поэтому Уайетт кладет вторую руку ей под колени и поднимает ее, чтобы ее понести.
Мой взгляд отрывается от входной двери, когда я слышу, как кто-то раздраженно фыркает. Девушка в бикини дергает завязки своих трусиков и смотрит так, будто хочет меня ими задушить.
– Ты что, запала на него? – спрашивает она.
– Что?
– Ты же запала на него, – она берет с кухонного серванта красный стаканчик, быстро заглядывает внутрь и делает большой глоток. «Как глупо, – думаю я, – пить из кружки совершенно незнакомого человека. Как глупо». – На Уайетта.
Я таращусь на нее:
– С чего вообще ты решила спросить об этом меня?
Она щелкает языком, перекидывает светлые волосы через плечо и издает горький смешок:
– А зачем ты нам помешала? Нарочно?
Я моргаю. Она же это не серьезно.
– Не знаю, были ли у тебя в голове последние несколько минут другие мысли, кроме члена Уайетта, но его сестра была абсолютно…
– А, Камила, – она покачивает стаканчиком в руке, как будто я сообщаю ей что-то, о чем она уже знает. – Она всегда такая.
Внутри меня вспыхивает гнев. Так горячо, что я чувствую, как кровь начинает закипать.
– Ах, и если человек всегда такой, то его, конечно, можно оставить на произвол судьбы? Даже когда ему явно нужна помощь?
Ее пальцы подрагивают. Я бы не обратила внимания, если бы она не сжимала в руках стаканчик, который слегка мнется.