– Здесь, – говорит он, а затем переходит к моему носу и обводит пальцем переносицу. – И здесь тоже.
Моя щека становится влажной, когда Нокс проводит по ней костяшкой указательного пальца. Кожу покалывает, наэлектризованную и взбудораженную, когда кончик его мизинца прослеживает форму моего уха. Он останавливается на мочке и потирает ее большим и указательным пальцем.
– И вот здесь.
– Скажи мне, – шепчу я. – Скажи мне, что ты имеешь в виду.
– В этих местах я потерялся и нашел тебя, – взгляд у него осторожный. Медленный. Его глаза как лист весной, как утренняя роса. Вода капает с его волос на мою руку. Я ее не чувствую. – Я не могу пройти мимо этих мест, когда смотрю на тебя.
Мои пальцы оставляют его шею и двигаются вверх. Останавливаются на его родинке. Касаются ее.
– Здесь, – говорю я.
Пальцы Нокса соскальзывают с моего уха. Они впиваются в мое бедро, чуть выше растянутой резинки. Его большой палец лежит на моей бедренной кости. Он поглаживает ее, принимая меня такой, какая я есть, с порванными хлопковыми трусами и разбитым сердцем. Мы смотрим друг на друга, мы оба видим его, это желание в наших глазах, этот голод, и тогда он целует меня.
Его прикосновения кажутся правильными. Они уверенные. Словно если я упаду, он меня подхватит. Он обязательно меня поймает, как бы глубоко ни провалилась земля под ногами. Так говорят его поцелуи. И я это чувствую.
Проходят секунды. Минуты. Время идет, но никто из нас не прерывает то, что нас связывает. Я думаю о банке для варенья. О том, что смогу запечатлеть этот момент и сохранить его навсегда. Ощущение его теплых губ на моих. Теплую воду на нашей коже. Холодный воздух на наших лицах. Потрескивание огня. Снег, который тихо падает сверху. Это горячее, неудержимое и безоговорочное желание. Все это. Моменты в банке для варенья. Мои моменты, которые я ловлю и заготавливаю, потому что они принадлежат мне. Сохраняю в памяти Нокса, потому что он принадлежит мне. Его губы. Его родинка. Его прикосновения, нежные, как шелк, дикие, как огонь.
Мы с Ноксом – гроза. Мы – буря и молния, мы – дождь и гром. Мы – совершенный хаос, мы потеряли контроль, каждый сам за себя, но вместе мы приобретаем новый смысл. Он – невыносимый жар, я – вода, которая давно испарилась, и в конце концов мы должны были объединиться. В конце концов, этого хотела сама природа. Вода и тепло должны соприкоснуться, чтобы взорваться.
Мы с Ноксом взорвались. Мы соприкоснулись и взорвались. Моя рука пробегает по его мокрым волосам, снова и снова поглаживая отдельные пряди, а затем мои ногти царапают его шею и наконец останавливаются на широких плечах. Нокс рычит мне в губы и одним движением разворачивает нас так, что моя спина касается стенки бассейна. Его грудь прижимается к моей, его таз – к моему, его бедра – к моим. Я кладу руки ему на спину, ощущая упругие мышцы, обхватываю ногами его тело, боясь, что, если я этого не сделаю, он исчезнет.
Вокруг нас вода. Жара. Холод. Но я уже ничего не замечаю, когда Нокс, чтобы перевести дыхание, прижимает свой лоб к моему и издает этот звук, это настоятельное «хру-у», но я не могу. Пока не могу.
Но Нокс не торопится. Он молчит. Просто тяжело дышит, как и я. А потом я чувствую, как его щека прижимается к моей. Его влажные ресницы касаются моего виска. Его сердце бьется о мою грудь. Быстро.
– Я смогу, – говорит он.
Я улыбаюсь и прижимаюсь губами к его коже. Внезапно мы больше не в бассейне. Мы в кинотеатре. Момент повторяется.
– Сможешь что? – спрашиваю я.
– Я готов, – его дыхание касается моего уха, и я чувствую горячую пульсацию между ног.
Когда я говорю, мой голос звучит хрипло и неровно.
– К чему готов?
Его губы проводят теплую влажную дорожку по моей щеке, задерживаясь в уголке рта. Нокс смотрит на меня, между нами едва ли два сантиметра.
– Измениться ради тебя, – кончик его носа касается моего. Я чувствую его дыхание на своей коже. – Если хочешь.
В воздухе проносится снежный вихрь. Я прослеживаю его путь.
Теперь я уверена.
– Я хочу, – говорю я. – Будь готов, Нокс.
Он улыбается мне в губы.
За поцелуями следуют поцелуи, и еще ничто и никогда не ощущалось так правильно, как этот момент.
В выживании есть своя красотаНокс
Мы сдвинули диваны в гостиной и застелили их подушками и одеялами. Прижавшись друг к другу, каждый с горячим шоколадом в руках, мы держим над огнем мои зефирки из шкафа с постельным бельем.
Небо темное. Тихо падает снег. В укрытии под навесом мы ждем рассвета, потому что, как я уже говорил, момент, когда солнце встает за Аспенским нагорьем, а небо словно выкрашено розовой пастелью, похож на волшебство.
У нас не так много времени, потому что нам обоим нужно идти на тренировку, но я вижу, что Пейсли тоже старается растянуть и продлить секунды. Она сжимает кружку обеими руками и несколько раз в нее дует, прежде чем сделать глоток. Она отставляет ее в сторону и наклоняется через спинку дивана, чтобы подержать зефир над огнем. Он медленно становится золотисто-коричневым и тянется длинными нитями. Она подносит его к губам и втягивает в себя. Я наблюдаю за ней, следя за каждым ее движением.
Она смотрит на меня. Смеется:
– Что?
«Фто?»
– Ничего, – карамелизированный сахар прилипает к уголку ее рта. Я протягиваю руку и вытираю его большим пальцем. – Я хочу, чтобы у нас все получилось.
– Да, – говорит она. Проглатывает зефирку и откладывает палочку в сторону. – Я тоже.
– Но я не знаю, как оно пойдет.
– Как что пойдет?
Я смотрю на свой зефир, но он не румянится. Я держал его прямо над пламенем, и теперь он капает на дрова липкой черной массой. Я откладываю палочку.
– Как это сделать правильно.
Пейсли смотрит на мою обугленную зефирную массу. Пламя отражается в мутной пелене ее глаз. Она облизывает губы, и я хочу поцеловать ее снова.
Снова, снова, снова.
– Для нас нет правильного или неправильного. Мы будем совершать ошибки, но нам это позволительно. Так и надо. Чтобы все получилось, не обязательно, чтобы все было правильно. Просто нужна искренность, Нокс.
Я знаю, потому что этого хочу. Ради нее. Наверно, будет сложно, потому что я давно уже не был таким. Искренним. Но я уверен, что смогу, если буду с Пейсли. С ней я чувствую, что хочу быть собой. Я чувствую, что она злится на меня, когда я притворяюсь, когда я не Нокс, и что ей нравится узнавать обо мне что-то новое, когда я открываюсь. Когда я позволяю ей заглянуть глубже. Как рваная, хрупкая карта, которую нужно разворачивать осторожно, кусочек за кусочком и не слишком быстро, иначе она порвется и все будет потеряно.
– Нам обоим, – говорю я, теребя затертую ленту ее худи. – Мы оба должны быть искренними.
Пейсли отводит взгляд и смотрит на одинокий кусочек шоколада, плавающий в ее какао.
– Значит, правила игры изменились?
Я поправляю одеяло так, чтобы оно прикрывало голую кожу Пейсли под задранным худи:
– Правила игры?
Она смотрит на меня. Боже. Эти уши. Что они со мной творят?
– Правда за правду. Только ответы, никаких вопросов, помнишь?
Я киваю.
– Если мы хотим быть искренними, у нас должно быть право задавать вопросы. Мы должны быть честными друг с другом.
Мой пульс учащается. Я рисую круги на белой ткани декоративных подушек и понимаю, что она права. Я это знаю, но это слово вызывает у меня панику.
Честность.
– Хорошо, – говорю я.
Она поворачивается ко мне. Одеяло шуршит.
– Если бы у тебя было одно желание… что бы это было?
Я вдыхаю. Запах огня. Запах льда. Пейсли внимательно разглядывает меня, стараясь ничего не упустить. Я поправляю подушку под головой и смотрю сквозь белую дымку на снежные горы, потому что не могу заставить себя смотреть на нее, пока говорю то, что хочу сказать. То, что я должен сказать, если хочу помириться с монстрами под своей кроватью.
– Я бы хотел, чтобы моя мама никогда не умирала.
Я жду, пока Пейсли задаст главный вопрос. Вопрос, который преследовал и терзал меня все эти годы. Вопрос, из-за которого этот момент снова и снова всплывал в моей памяти.
Как она умерла?
Пейсли меня не спрашивает. Нет. Она просто переворачивается на спину, смотрит мимо меня куда-то в небо и говорит:
– Если бы твоя мама была здесь, она бы сказала тебе перестать.
– Перестать что?
– Загонять себя в могилу.
Мои конечности холодеют. Сначала холодеют, а потом немеют. По всему телу бегут мурашки, хотя я лежу под одеялом у камина, сжимая в руке горячее какао. Пейсли схватила меня за сердце и стиснула его. Она вцепилась в черный туман, завладевший моей душой, и держит его у меня перед носом, чтобы я перестал от него убегать. И хотя в туман нельзя вцепиться, она это сделала. Она его поймала.
– Как ты это делаешь? – слова нависают над нами.
Растворяются.
– Как я делаю что?
– Видишь то, что другие никогда не замечают.
– Нокс, – медленно, так, что я почти могу сосчитать миллисекунды, уголки ее рта поднимаются. Это грустная улыбка – и самая красивая из всех, что я когда-либо видел. – Ты так явно прячешь свои чувства, что я просто не могу их не видеть. Ты как луна в первой четверти. Сияешь, блестишь, но большая часть твоего сердца черна, как ночь. – Она отставляет какао и начинает рисовать пальцем воображаемые линии от родинки к родинке на моей руке. – Порой я думаю, как ярко мог бы ты сиять, если бы дал луне стать полной.
Я говорю:
– Ты своей тоже мешаешь.
Она открывает рот. Ее зрачки становятся большими, маленькими, снова большими. Я вижу боль.
– Да, – говорит она. – Да, тоже мешаю.
Я беру ее руку в свою. Руку со шрамами. Обвожу пальцем тонкие белые линии. Думая о честности, я спрашиваю:
– Что случилось?
Пейсли смотрит на свою руку. Думаю, она видит гораздо больше, чем я. Наверно, она видит то, что ей не хочется вспоминать. Она выдыхает свой страх, и он исчезает в белой дымке над бескрайними просторами Аспенского нагорья.