Она дает мне поплакать. Она обнимает меня, и по ее неровному дыханию я понимаю, что она тоже плачет.
Восходит солнце. Розовые пастельные тона на белом небе. Мы обнимаем друг друга. Мы плачем рядом друг с другом. Плачем беззвучно.
Беззвучные слезы – самая громкая боль.
Сила фразы «может быть»Пейсли
Нокс останавливает «Рейндж Ровер» перед «АйСкейт». По его глазам я вижу, что это место причиняет ему боль. Я горжусь им за то, что он пытается противостоять своим демонам. Будет тяжело, но я думаю, что он действует правильно. Маленькие шаги дают большой эффект.
Харпер замечает нас. Ее угги оставляют следы на снегу, а бордовое кашемировое пальто поблескивает от снежинок на нем. Ее взгляд перемещается в нашу сторону, задерживается на машине, поднимается и останавливается на нас. Она щурится, но скорее не злобно, а обиженно. Уязвленно. Затем она заходит внутрь.
– Что с ней такое? – спрашиваю я.
В машине играет «Хакуна Матата». Нокс смотрит на дверь «АйСкейт», туда, где только что исчезла Харпер. Его рот кривится:
– До тебя я был мудаком.
Харпер никогда не была добра ко мне. Но и никогда не была зла. Она была честной. Иногда это ранит, но на самом деле честность – это не зло. Просто мы так думаем, потому что не хотим слышать некоторые вещи, а когда слышим их, испытываем боль.
– Ты об этом жалеешь?
– Я жалею о том, что причинил боль стольким женщинам, – говорит Нокс. Он поглаживает свои серые спортивные штаны от Calvin Klein, затем поворачивает ручку кондиционера. – Мне не следовало давать им надежду.
Я киваю:
– Они простят тебя. В конце концов, они найдут себе кого-нибудь, и тогда смогут тебя простить.
– Ты так думаешь?
– Конечно.
– Иди сюда, Бэймакс.
– Почему ты меня так называешь?
Он смеется. Тихо и хрипло. Смех отражается от стен машины, поэтому кажется, что он длится вечно.
– Потому что ты мой Бэймакс в белом пуховике.
Его руки хватают меня за воротник. Он тянет меня к себе над рычагом переключения передач для поцелуя. Мы оба улыбаемся, целуемся, Пумба поет о том, что проблемы всегда будут оставаться позади, и в этот момент, в эту секунду я верю этому кабану, верю его словам, верю, что Нокс – мой Хакуна Матата.
Нокс отстраняется от меня, целуя в щеку:
– Тебе пора. Покажи им, снежная принцесса.
– Мы еще увидимся?
– Мы живем вместе.
Я провожу рукой по его родинке:
– Я имею в виду, на свидании.
– Скажи еще раз.
– На свидании.
Его улыбка становится шире:
– Еще раз.
– На свидании.
– С ума сойти.
– Ну, что?
Нокс откидывается головой на сиденье и засовывает кончики пальцев под резинку штанов. Рассеянный жест, на который мое тело реагирует так бурно, что мне приходится подавить вздох.
– Похоже, бабочки в животе – это чистая правда. Они действительно существуют. И их могут вызвать самые незначительные вещи, если с тобою правильный человек. Например, ты, когда ты говоришь: «На свидании». Это так круто.
Я переплетаю свои пальцы с его пальцами, которые сейчас засунуты под тренировочные штаны, и поглаживаю его кожу большим пальцем:
– Так что, мы еще увидимся? На свидании?
– Конечно. Ты ведь моя девушка.
Я невольно смеюсь, как девочка-подросток, которая влюбилась в первый раз.
– Скажи это еще раз.
– Девушка.
– Еще раз.
Он улыбается:
– Девушка.
– Эти бабочки, – говорю я, – такие дикие.
Нокс дергает меня за мочку уха и смеется. А я думаю, как я благодарна за свои утонченные уши, которые ему нравятся.
– До скорого, – говорит он.
– Да. До скорого.
Я выхожу из машины, перекинув сумку через плечо, и думаю, что никогда не была так счастлива. Все вокруг кажется ярче. Все кажется реальнее. Может быть, именно такой и должна быть жизнь. Жизнь, которую должен чувствовать каждый. Полная счастья и ощущения легкости.
Я сталкиваюсь в раздевалке с Гвен. Она поднимает глаза, когда я вхожу, и хмурится:
– Что у тебя с лицом?
– А что с ним? – я опускаюсь на скамейку рядом с ней и развязываю ботинки. Снег с ботинок падает на пол.
– Оно какое-то странное, – Гвен машет руками, словно пытается согнать ко мне больше воздуха. – Ты как будто светишься.
Я расстегиваю джинсы и стягиваю толстовку через голову. Она пахнет Ноксом. Я ненадолго прижимаю ее к носу, потому что пока не хочу отпускать этот запах, а затем кладу ее в шкафчик и надеваю спортивный костюм.
– Не знаю. Вчера у горы Баттермилк была хорошая вечеринка. Я впервые прокатилась на сноуборде.
Я бы хотела сказать ей настоящую причину своего хорошего настроения, но за нами на другой скамейке сидит Харпер и прислушивается к нашему разговору, зашнуровывая коньки. Не хочу ее расстраивать.
Гвен поправляет гетры и бросает на меня недоверчивый взгляд:
– Когда ты уходила, ты была совершенно разбита и ныла, что тебе еще нужно обслуживать туристов.
– Да. Но я выспалась и теперь чувствую себя хорошо.
– Ну ладно, – она выпрямляется и, как обычно, переминается с ноги на ногу. – Как насчет того, чтобы после тренировки пойти на подготовку к X-Games? Там всегда весело, да и пиво хорошее. Леви с Эрином тоже пойдут.
– Конечно, – не говорю ей, что надеялась, что она меня позовет с собой, чтобы я могла посмотреть, как Нокс катается на сноуборде. Я натягиваю колготки на коньки и собираю волосы в пучок. – А как же твой лутц?
– В смысле?
– Вчера ты сделала двойной. Разве ты не собиралась сделать тройной?
Гвен отмахивается от меня, открывая для меня дверь в холл. Харпер следует за нами.
– Да. Но только на Skate America. Если бы я сделала его вчера, папа бы взбесился.
– Если бы он увидел, что он у тебя получается, он бы, может быть, не стал бы злиться. Может быть, он даже разрешил бы тебе включить его в программу.
Гвен закатывает глаза:
– Может быть, может быть. Такая противная фраза. Ни да ни нет. Кому она вообще нужна? Я не люблю неопределенность, поэтому действую по-своему.
– Твое «по-своему» вечно портит людям жизнь, – шипит Харпер, проталкиваясь мимо нас и выходя на лед. – У тебя всегда все горит синим пламенем.
– Не так сильно, как твой вчерашний неудачный риттбергер, – парирует Гвен с горькой улыбкой.
Харпер сверкает на нее глазами, но ничего не отвечает. Я наблюдаю, как она скользит по льду, элегантно и грациозно. Она красивая, как модель, и я спрашиваю себя, что такого видит во мне Нокс, если ему не нужна такая, как Харпер.
– Она ушла, – говорит Гвен. – Выкладывай.
– Что?
Мы едем по льду спиной к спине, не видя друг друга, но я все равно знаю, что Гвен сейчас закатывает глаза. Словно я это слышу.
– Что такого случилось прошлым вечером, что ты перестала быть Гаргамелем и теперь бегаешь, как заботливый мишка? [1]
– Пейсли! – голос Полины разносится по всему льду, заполняя всю ледяную арену. – Натяжение!
Я представляю, как воображаемый человек над моей головой тянет меня за ниточки, поднимая мне подбородок и выпячивая грудь, и Полли коротко кивает.
– Хорошая дедукция, Ватсон, – говорю я, готовлюсь к двойному лутцу, прыгаю и чисто приземляюсь. Гвен делает то же самое. Затем я говорю: – Между мной и Ноксом… кое-что произошло.
Гвен взвизгивает, и в этот момент кажется, что все в зале смотрят на нас. Полли, похоже, не в восторге, но она никогда не бывает довольна, поэтому я не обращаю внимания и быстро прыгаю аксель, чтобы ей угодить.
Гвен и я кружимся и продолжаем скользить вперед, когда к нам присоединяются Леви и Эрин. Они идут спиной вперед, чтобы смотреть на нас. У Эрина новый костюм. Он бледно-зеленый и прекрасно гармонирует с его рыжими волосами. Прежде чем они успевают что-то сказать, Гвен повторяет:
– Между Ноксом и Пейсли кое-что произошло!
Леви повторяет визг Гвен, а Эрин спрашивает:
– Так что именно произошло?
– Что-то правильное? – спрашивает Леви.
– А бывает неправильное? – отвечаю вопросом я. Холодный воздух режет мне лицо.
Гвен поворачивается назад, вперед, назад, вперед. Меня немного мутит, когда я наблюдаю за ней, но Гвен так часто делает. Ей нужны быстрые движения, потому что у нее слишком много энергии.
– Если он тебя поимел, и ты надумала себе лишнего, как и все остальные девушки до тебя, а потом ты приедешь в отель, и окажется, что он тебя бросил.
– Или если он тебя поимел, и ты надумала себе лишнего, как и все остальные девушки до тебя. А потом ты приедешь в отель, и он еще раз тебя поимеет перед тем, как тебя бросить, – говорит Леви.
– А он так уже делал? – спрашивает Эрин. В его голосе звучит неподдельный интерес, как будто речь идет о планировании его вольной программы, а не о сексуальной жизни Нокса. – Он с кем-нибудь спал дважды?
– Хороший вопрос, – говорит Гвен. – Никогда не слышала, чтобы кто-то продержался дольше одной ночи.
– Тогда Пейсли будет первой, – говорит Эрин. – И, может быть, это значит, что между ними все-таки произошло что-то правильное.
– Вот опять эти слова, – говорит Гвен. – Может быть да может быть.
– Ребята, – я вытягиваю ногу, опускаюсь все ниже и ниже, подтягиваю ее и делаю пируэт, в котором все вокруг меня превращается в вихрь красок, прежде чем я снова выпрямляюсь и продолжаю двигаться чистыми шагами. – Он меня не имел. И вообще, это звучит унизительно. Почему вы так говорите?
– Это же Нокс, – хором отвечают Гвен и Леви, а Эрин пожимает плечами, словно ему нечего возразить на их слова.
– Это в его стиле, – добавляет он.
– Не со мной, – я прикусываю нижнюю губу. – Это… всерьез.
Гвен, Леви и Эрин смотрят на меня так, будто я сказала им, что брошу фигурное катание и уеду из Аспена.
– Та-а-а-ак, – говорит Леви. – Что-то не сходится.
– Что не сходится?
Я тяжело дышу, потому что только что сделала «кораблик» – схватилась за лезвие руками и притянула ногу, почти касаясь головы.