– Да как ты вообще могла подумать, что нельзя?
Я пожимаю плечами. Кусаю нижнюю губу и отвожу взгляд. Наблюдаю за танцующими людьми. Они смеются. Все кажется таким счастливым, таким настоящим, что я только и могу, что думать: как можно смеяться вот так, в этот зимний вечер, в этом мире, который любит показывать, насколько уродливым он может быть? Ведь он может. Еще как может. И если ты об этом забудешь, он обязательно тебе напомнит. Снова и снова.
Как сейчас.
Рядом со мной Нокс выдыхает задержанный воздух.
– Я все еще хочу убить того человека, ты это знаешь?
Да, знаю. Мои пальцы хватают его за руку, слегка ее сжимают. Я улыбаюсь ему, а потом убегаю, чтобы присоединиться к остальным на танцполе. При виде меня Гвен вскидывает руки вверх. Она похожа на гавайскую танцовщицу. Жаль, что на ней нет кокосовых скорлупок на груди и юбки в складку. Думаю, ей было бы к лицу.
Леви с Эрином в самом деле танцуют самбу, кружась среди остальных, как будто зал принадлежит им, словно они думают, что они одни на льду. Я тоже часто так себя чувствую, когда танцую. Движения похожие, плавные. Хочется пойти и станцевать свою программу, просто расслабиться и рискнуть, и я думаю: «Жаль, Пейсли, что ты не такая отчаянная. Жаль».
Внезапно я понимаю, почему здесь все смеются, потому что не смеяться невозможно. Этот танцпол находится в пузыре, большом, пульсирующем розовом пузыре из серотонина, дофамина и эндорфинов, и когда ты в него попадаешь, тебя принимают в круг счастья, накачивают этими нейромедиаторами и не дают погрузиться в собственные мысли. Мне нравится этот пузырь.
Гвен берет меня за руку, и мы кружимся, не знаю, сколько раз, но, по крайней мере, всю песню BTS и половину Джейсона Деруло, пока мне не становится дурно, и я не начинаю потеть, тогда подаю Гвен знак руками, что пойду и принесу нам выпить.
Когда я опираюсь локтями о барную стойку, она оказывается липкой, но прохладной. Я заказываю пиво для Гвен и какой-то газированный клубнично-лаймовый фруктовый напиток с соломинкой для себя. Соломинка сделана из бумаги, и когда я это вижу, я понимаю, что эта вечеринка – просто отвал башки.
Рядом со мной появляются рыжие волосы. Они источают гламурный, эксцентричный аромат. Орхидея и мед. Очень женственный. Очень экстравагантный. Очень в стиле Харпер.
– Привет, – говорю я, потягивая напиток из трубочки и улыбаясь ей. Она не отвечает на улыбку. Вместо этого она поднимает руку, щелкает пальцами и закатывает глаза, когда бармен принимает чужой заказ первым. Она полностью меня игнорирует. Хотя музыка орет, я слышу между нами тишину. Меня это беспокоит, но я отказываюсь ее нарушать. Не сейчас, когда Харпер так тщательно меня не замечает. Сегодня я слишком вымотана для ее стен.
Я хватаю пиво Гвен и свой клубничный напиток и уже собираюсь вернуться к остальным, когда Харпер говорит:
– Он тебя бросит, ты это знаешь?
На секунду я задумываюсь о том, не проигнорировать ли ее, но тогда я стану такой же, как она, а я этого не хочу. Поэтому я остаюсь на месте. Капли воды скатываются с бутылки пива на мою ладонь. Прохлада. Приятное ощущение.
– Харпер, – говорю я медленно и тихо, – он тебя обидел, да? – когда она ничего не отвечает, уставившись в свой бокал, я добавляю: – Когда-нибудь появится тот, кто увидит, как ты сияешь, кто увидит, как ты держишь в своих руках всю его вселенную, хотя ты ничего не делаешь и просто смотришь в небо. Но до тех пор тебе стоит перестать отдавать свое сердце тому, для кого ты всего лишь вариант.
Только теперь она поднимает на меня глаза. В них блестит что-то похожее на гнев, даже на ярость, но, присмотревшись, я узнаю меланхолию. Это плохо, думаю я, потому что знаю этот взгляд по своим собственным глазам и теперь понимаю, насколько ей, должно быть, горько. Харпер это скрывает. Конечно, скрывает. Я бы тоже скрывала.
Она фыркает:
– Ты думаешь, что Нокс тебя хочет, и я тебя не осуждаю. У него есть такой талант – заставлять людей чувствовать, что они для него все. Но знаешь что? Нокс не умеет чувствовать. Он играет с тобой, подводит тебя к краю обрыва, держит за руку и показывает, как красиво выглядит вода сверху, как красиво танцует солнце на поверхности. Он тебя ведет, а ты смеешься, он смеется вместе с тобой, все кажется таким, каким должно быть, – бармен приносит ей пиво. Она делает глоток, ее лицо становится жесткой маской. Горлышко бутылки тонко звенит, когда она отрывает бутылку от губ. – Ты смеешься, Пейсли, а потом он сталкивает тебя с обрыва. Вот что значит любить Нокса. Упасть в глубокую черную воду. Это падение, которое невозможно пережить.
Вот зараза, Нокс, черт тебя подери, что ты сделал с девушкой?
Я смотрю на нее, открыто, без маски, с искренними эмоциями на лице, чтобы она увидела, кто я, чтобы поняла, что она не одна, но она не поддается. Она остается непреклонной.
– Нокс тебя погубит, – говорит она.
Я улыбаюсь:
– Он будет меня поддерживать, Харпер. Он будет меня поддерживать, пока я учусь любить себя.
Ее веки вздрагивают. В ее глазах отчаяние, словно она страстно хочет, чтобы это не было правдой, хотя уже понимает, что я права.
– Почему ты в этом так уверена?
– Когда все правильно, это чувствуется.
Харпер смотрит на меня, и мне кажется, что она вот-вот снимет маску и что-то скажет, но я этого никогда не узнаю, потому что в этот момент появляется Нокс, и она падает с обрыва, не в силах удержаться на ногах. Надеюсь, в конце концов она с этим справится.
Нокс смотрит на меня, со своей родинкой, в синей клетчатой рубашке от Ralph Lauren, и говорит:
– Поехали?
Я очень коротко сжимаю руку Харпер, холодную, хрупкую, одинокую. И затем ухожу с Ноксом, который обнимает меня, не обнимая.
Вот это мужчинаНокс
Пейсли дрожит рядом со мной, хотя она переоделась и теперь снова в костюме Бэймакса. Я включаю в машине отопление и подогрев сидений.
Она блаженно вздыхает и прижимается к теплому кожаному сиденью.
– Я не чувствую ног, – говорит она, когда я завожу мотор и выезжаю на дорогу с горы Баттермилк. Она вытягивает ноги в ножном отсеке и двигает ботинками взад-вперед. – Говорю тебе, это менингит. Из-за холода.
– Я не знаю ни одного источника, который бы называл холод причиной менингита, – говорю я, направляю поток теплого воздуха из обдува в ноги и бросаю на Пейсли косой взгляд. У нее удивленный вид, и я не могу сдержать смех. – Ну давай, скажи.
– Что я должна сказать?
Я поворачиваю руль и сворачиваю на перекрестке налево, в центр. Дорожную разметку давно не видно, а светофоры застилает плотный снегопад. Падающие снежинки окрашиваются в красный, затем в зеленый, и я еду дальше.
– «Удивительно, что ты знаешь, что такое менингит, Нокс», – я подражаю ее голосу, утрированно, перебарщивая с удивлением, чтобы она рассмеялась. Это срабатывает, и ее смех согревает меня лучше, чем сиденье с подогревом. Он затихает в машине, и теперь слышно только наше тихое дыхание и шум вентиляции.
Пейсли теребит заусенец на безымянном пальце.
– Можно тебя кое о чем спросить?
– Конечно. Я отвечу на любые твои вопросы. С чего начать? Детенышей пауков называют паучатами. Удар головой о стену сжигает сто пятьдесят калорий. Хм, что еще? В арабской стране женщина может развестись, если ее муж не наливает ей кофе.
– Ты можешь хоть раз побыть серьезным? Тебе всегда надо… Погоди, это правда? Если ее муж не наливает кофе?
– Я считаю это вполне законным.
– А что насчет капучино?
– Нет. Только кофе.
– Как несправедливо. А что, если я не люблю кофе?
– Ты же американка.
– Но если бы я была арабкой и не любила кофе, то я бы не смогла развестись с мужем, если бы он отказался налить мне капучино?
– Нет.
– Вот отстой.
– Ну, подумай о затраченных усилиях. Есть разница между тем, чтобы просто поднять кофейник и налить кофе, и тем, чтобы налить кофе, взбить молоко в пену и красиво его подать.
– Я уверена, что в арабских странах тоже есть кофемашины.
– Тс-с. Ты портишь теорию.
– Нокс?
– Да?
– Ты можешь хоть на минуту стать серьезным?
– Исключительно для тебя, снежная принцесса.
– Ты сказал, что подал заявку на факультет психологии. И тебя приняли.
Черт. Мне больше нравились теории о кофе. Проходит пара секунд, и я киваю:
– Верно.
Пейсли смотрит на меня:
– А еще ты сказал, что не хочешь быть звездой сноубординга.
Дурацкая игра. Правда за правду. Кто вообще ее придумал? Ах, да. Я сам.
Я вздыхаю:
– Снова верно.
– Значит, сами цели у тебя есть. Просто ты им не следуешь. Может, объяснишь, зачем ты загнал себя в ловушку?
– Ты у нас теперь психолог-любитель?
Пейсли вздрагивает, и мне, конечно, становится ясно, что я абсолютный идиот. Я сворачиваю на съезд к горе Баттермилк, прикусываю внутреннюю сторону щеки и кладу руку ей на бедро:
– Извини. Просто… эта тема дается мне нелегко.
– Ничего страшного, если ты не хочешь об этом говорить, Нокс. Правда. Ты только не груби, хорошо?
– Да. Извини, – повторяю я, проводя пальцами по ее джинсам и собирая все свое мужество, чтобы перелезть через построенные мной стены. Они выше, чем кажутся снизу, но и я всегда был спортивным.
– Раньше я играл в хоккей. Вместе с Уайеттом. Я был очень хорош, честно. Учителя в средней школе говорили, что если я продолжу в том же духе, то легко получу спортивную стипендию. Это была моя мечта. Я обожал хоккей.
– А потом у тебя умерла мама, – говорит Пейсли. Ее голос звучит тихо, но слова впиваются в мои внутренности и громко звенят в голове. Я ненавижу эти слова. Ненавижу их.
Я киваю:
– После ее смерти я хотел быть на льду каждую секунду, потому что это было единственное, что помогало мне забыть обо всем. Но потом, через несколько дней после похорон, когда я надел коньки и вышел на лед, я думал, что сам умру. Это был настоящий ад, Пейсли. Я слышал маму, но не так, как мне бы хотелось, а тот самый звук, треск черепа и ее крик, снова и снова. Я упал, и меня вырвало. Уайетт был рядом, помог мне, увел с катка и все такое, и потом я как-то пришел в себя, но после этого я так и не вернулся на лед.