Нокс открывает дверь, и мы окунаемся в море золотого сияния. Панорамные окна украшены гирляндами, по перилам деревянной лестницы вьется сверкающая мишура, а на стенах висят венки, украшенные маленькими леденцами-посохами, подарками и оленями.
– Когда это случилось? – спрашиваю я. – Пока нас не было, приходили маленькие рождественские эльфы?
Нокс кладет ключи от машины в деревянную чашу на гардеробе и оглядывается по сторонам:
– Папа приглашает декораторов для украшения дома. Раньше мы всегда делали это все вместе, он, мама и я, но с тех пор, как она умерла, он говорит, что у него нет на это ни времени, ни терпения, ни навыков.
Я стягиваю с себя ботинки и в вязаных носках плетусь по теплому деревянному полу к камину. Это не классический камин, а камин, вмонтированный в стену, над которым возвышается деревянная балка, покрытая лаком, с двумя рустикальными консолями в качестве опоры. Каминную полку украшают три банта цвета слоновой кости, а также композиция из еловых веток и четырех свечей для Адвента. Свечи новые, хотя сезон Адвента уже закончился. Но больше всего мое внимание привлекают длинные белые вязаные носки с помпонами, свисающие между бантами. Их здесь три.
Три.
И на них вышиты имена. Нокс.
Джек.
И Пейсли. Пейсли.
Я провожу пальцами по упругим, изогнутым линиям пряжи и чувствую себя как во сне.
– Нокс, – говорю я, не отрывая взгляда от носка, и машу рукой в воздухе. – Нокс, посмотри-ка.
Он выходит из прачечной с надкушенным пирожным «Твинки» в руке.
– М-м?
– Иди сюда. Посмотри.
Звук его шагов заглушается деревянным полом в большой гостиной. По пути ко мне он полностью засовывает в рот «Твинки» и выбрасывает бумагу в держатель для зонтов. Последние несколько недель я гадала, кто из двух Винтерботтомов использует его в качестве мусорного бака, но все и так было очевидно.
– Что такое? – спрашивает он, наконец добравшись до меня.
– Тут написано мое имя, – Я показываю ему носок, как будто это святыня. – Вот. Пейсли.
Нокс глядит на меня:
– Да. И?
– Почему?
– Э-э… Может быть, потому что ты здесь живешь?
– У меня никогда не было рождественского носка.
У Нокса перекашивается лицо, как будто ему больно. Прикосновение его руки между моими лопатками согревает мое сердце и прогоняет холод печали. Он прижимает меня к своей груди, целует в макушку и говорит:
– Теперь есть, детка. Привыкай.
Это глупо, и на самом деле мне не хочется плакать, но я плачу. Странно, что всегда именно мелочи оказываются последней каплей. Я столько всего пережила.
Побои. Психологическое насилие. Паршивое детство. Разбитые мечты. Разорванные дружеские отношения. И вот я стою здесь, и только этот белый носок с моим именем помогает мне все это понять. Я рыдаю, как дворняжка, мочу дорогую рубашку Нокса и пачкаю ее своими соплями. Порой так и надо делать. И этот момент, здесь, в объятьях Нокса, в моей новой жизни, наполненной счастьем и благодарностью. И сейчас я все выплескиваю наружу, все отпускаю. Так хорошо. Так хорошо. Исчезните, мерзкие мысли. Исчезните и не смейте возвращаться.
Нокс все это время гладит меня по волосам. Затем он кладет руки мне на плечи, отодвигает меня, смотрит на меня и вытирает слезы с моего лица. Я хлюпаю носом, как маленький ребенок, чтобы остановить сопли. Глаза опухли.
– У тебя такой будет и в следующем году, – говорит он, касаясь моего носа и улыбаясь. – И через год. Всегда. Потому что ты теперь моя. Тебя больше никто никогда не обидит, слышишь, Пейсли? Это в прошлом.
– Можешь остаться на ночь со мной?
– Конечно, – говорит он, целуя меня в нос. – Конечно.
Но тут его взгляд поднимается по лестнице, и я понимаю, что он видит перед собой мою комнату. Он сглатывает.
Я беру его руку и поглаживаю маленькими кружочками по средней костяшке тыльной стороны.
– Нам не обязательно идти в мою комнату, – говорю я.
Нокс смотрит на меня. Его губы приоткрываются.
– Откуда ты знаешь…
Я поглаживаю коротко остриженные волосы над его правым ухом. Мелкие щетинки колются.
– Ты вырезал свое имя на стене рядом с кроватью. «Н о к с». Криво и косо, но читаемо.
Нокс слабо улыбается:
– Кажется, мне было шесть.
– Ты не хочешь туда заходить, потому что это как-то связано с твоей мамой?
Он сглатывает. Его взгляд устремляется к потолку, как будто он может сквозь него заглянуть прямо в комнату, перенестись в давно прошедшее время, когда на душе было намного легче.
– Она читала мне сказку на ночь в этой комнате каждый вечер, пока солнце скрывалось за Аспенским нагорьем. Она всегда говорила: «Завтра утром, когда солнце снова взойдет и наступит новый день, я буду рядом, чтобы поцеловать тебя и напомнить, как сильно мы тебя любим».
– Она и не переставала это делать, – шепчу я. – Она целует тебя до сих пор, каждый раз, когда восходит солнце. Просто помни об этом с улыбкой на лице. Она рядом, Нокс, и ей не хочется видеть, как ты себя губишь.
Нокс кивает. Золотые лампочки гирлянды озаряют его лицо. Вид у него грустный, но уже не безнадежный. Это светлая грусть, и я думаю, что так лучше. Вряд ли это выражение на его лице когда-нибудь исчезнет полностью, но так и не должно быть. Если бы оно исчезло, Нокс был бы уже не Ноксом. Эта грусть – часть его самого, воспоминания о любви к матери, которой больше нет, и отрицать это было бы лицемерием. Нокс не лицемер. Он человек искренний, и он грустит. Как и я. Он и я, мы сломлены, но мы постепенно склеим себя по кусочкам. Мы замажем сколы, но трещины все равно будет видно. И это хорошо. Это будет нам напоминать о том, что мы сильные, каждый раз, когда мы будем об этом забывать.
Мы поднимаемся в его комнату. В этом отеле все роскошно: от ламп и дизайнерской мебели до кухонных приборов, но покрывало на кровати Нокса темно-синее, с космическими кораблями и планетами. Должно быть, оно осталось у него с детства.
Он присаживается, и вид у него такой, как будто ему не по себе.
– Честно говоря, я не знаю, как себя вести, – он прижимает стопы одна к другой и поочередно проводит пальцами ног по правому, левому, правому, левому носку. – У меня в комнате еще никогда не было девушки, с которой у меня было бы все серьезно.
От слова «серьезно» у меня мурашки по коже. Я сажусь на кровать рядом с ним, скрестив ноги и покачивая коленями.
– Не обязательно всегда все знать, – говорю я. – Иногда приятно переживать что-то новое. Тебе так не кажется?
Нокс подтягивает одну ногу на кровать. Я завидую космическому кораблю, на котором лежит его колено, потому что мне тоже хочется его коснуться, и я так и поступаю. Я начинаю с его шершавых от холода костяшек пальцев и продолжаю трогать дальше по руке, ощущая тонкие волоски кончиками пальцев. От моего прикосновения они встают дыбом, и Нокс на пару секунд перестает дышать.
– Пейсли.
Его голос тихий, хриплый, с примесью чего-то, чего я раньше от него не слышала. Мои пальцы останавливаются на манжете его закатанного рукава, скользят к локтю, потому что это часть его тела, к которой, я уверена, еще ни одна девушка так не прикасалась. Это дает мне ощущение, что я первая, и, Боже, мне это так нужно. И если я подумаю о том, что для него это обычное дело – видеть девушку у себя в комнате, прикасаться к ней, быть желанным ею, мне станет плохо. Поэтому я не задумываюсь. Я касаюсь его локтя и думаю, что это самый красивый локоть, который я когда-либо видела.
– Пейсли, – повторяет он. – Посмотри на меня.
Я смотрю на него. В комнате темно, но и здесь, у окна, горит гирлянда, и ее золотые блики падают на лицо Нокса. Он целует меня между бровями, именно туда, где ощущается морщинка, когда мои мысли берут меня под контроль. В животе все сжимаетя от нахлынувших чувств.
– Что-то новенькое, – говорит он. Его взгляд такой искренний. Такой проникновенный. – Раньше такого не было, да?
Я киваю. Моя рука дрожит. Во рту вкус пива после вечеринки, и я боюсь, что Ноксу станет противно, если он меня поцелует. Но может быть, он тоже им пахнет, а пиво плюс пиво – это, думаю, нормально.
– Не думай так много, – шепчет он. – Просто чувствуй.
Его губы касаются моих, и я все равно думаю. Я думаю: как же я чувствую, Нокс, как же я чувствую.
– Мне нравится, – говорит он, совсем хрипло, еле слышно между двумя поцелуями. – Это чувство, когда я тебя целую.
Я не знаю, сколько проходит времени, но мы целуемся долго и всеми возможными способами. Быстро, подгоняемые жарким желанием, тепло, медленно, и в каждом прикосновении тихий смысл, пылкий, дикий, настойчивый. Он чувствует, что я хочу большего, что мне нужно больше, и я ощущаю, что он хочет того же. Если бы у меня был фотоаппарат для запечатления особых моментов моей жизни, я бы сейчас, в эту самую секунду, слышала бы «щелк, щелк, щелк».
Наши губы двигаются в умелом ритме, как будто они знали друг друга всю жизнь, идеальный симбиоз.
С каждым вдохом я чувствую запах лаванды, запах Нокса – с ума сойти, насколько меня опьяняет его запах, его поцелуи и ощущение того, что я желанна им. Мои руки скользят по его крепким рукам, широким плечам, по шее, по бритому затылку, к более длинным волосам на макушке. Я зарываюсь в них пальцами, тяну, может быть, слишком сильно, но Ноксу это, кажется, нравится, потому что он снова издает этот звук, это «хру-у», которое сводит меня с ума.
Его пальцы хватают край моего шерстяного свитера, скользят по вязаным узорам, и я знаю, что он делает это, чтобы не поддаться желанию опустить руку под него и начать гладить мою кожу. Но я хочу этого, поэтому высвобождаю пальцы из его волос, стягиваю джемпер через голову, чувствую, как волосы электризуются, но это неважно, все неважно, потому что мы здесь, Нокс и я, и это все, что имеет значение.
Нокс исследует мой живот, проводя пальцами по крепким мышцам. Гладит талию, переходит к ребрам, рисует невидимые линии, словно я карта, которую он хочет изучить, чтобы знать наизусть. Когда он переходит к