– Да, ну, хорошо. Давайте, присаживайтесь.
Ариа садится рядом со своей мамой, напротив Пейсли. Их с Уайеттом разделяет половина раскладного стола и кажется, вся Америка, но, Боже, как же очевидно, что этого недостаточно. Ариа может стараться сколько угодно, но вид у нее такой, будто она вот-вот сгорит на месте.
Отец первым поднимает бокал с шампанским, и все остальные следуют его примеру. Он говорит: «Счастливого Рождества», на что мы все отвечаем взаимностью и делаем глоток. Уайетт почти осушает весь бокал, Камила тоже, а Ариа выглядит странно довольной.
Она смотрит на Пейсли.
– Ты, должно быть, новая фигуристка, – говорит она. – Мама мне о тебе рассказывала.
Пейсли накладывает себе индейку и одаривает ее улыбкой:
– Да. Еще раз спасибо за то, что разрешила пожить в твоей комнате. К сожалению, я не нашла там куницу.
Ариа кривит рот:
– А я так на тебя надеялась!
– Она моя девушка, – говорю я, потому что мне не нравится, что ее представили только как новую фигуристку. Теперь все пялятся на меня. Я прочищаю горло, забираю репу у Уильяма, который доверху наполнил ей тарелку, и говорю: – Пейсли и я, да, мы с ней вместе.
Камила давится чесночным багетом. Кейт начинает светиться так сильно, будто сейчас превратится в солнце. Уайетт на секунду забывает, что здесь Ариа, и благодарно хлопает меня по спине, Рут визжит, а Уильям вскакивает со стула. Он падает на спину, все смеются, а у меня такое ощущение, что мой статус в отношениях – это сенсация века.
Пейсли почти с мольбой смотрит в сторону Уильяма, когда тот поправляет свой стул и садится обратно:
– Прошу тебя, не публикуй это на Apsen, Уилл. Пожалуйста.
– Конечно, нет, – бормочет он. – На Apsen публикуются только интересные новости. Например, информация о новом овраге в городе или о новых водосточных трубах для «Вуднз».
Он подмигивает Пейсли через стол, и Пейсли с облегчением смотрит на него. Она улыбается.
Ариа хватает соус, едва не задевая руку Уайетта, когда тот тянется за фасолью. Он отдергивает руку так быстро, что случайно попадает ею в лицо Камиле. Его сестра закрывает глаза и раздувает ноздри. Наверное, она мысленно считает до десяти, чтобы не сорваться.
Ариа делает вид, что ничего не заметила.
– Я рада, что ты избавился от своего образа плохого мальчика, Нокс. Он тебе никогда не шел.
– О, я считаю, что он справился с задачей весьма успешно, – говорит Рут. На ней синий шарфик, а морщин за последние несколько месяцев стало раза в два больше, но сходство с дочерью безошибочно. У них одинаковые глаза. Рут улыбается мне. – Но рядом с Пейсли ты мне нравишься еще больше. Смотри, не оплошай.
Я закатываю глаза:
– Да с чего все взяли, что я все испорчу?
– Потому что у тебя это в крови, – отвечает Уайетт. – У тебя это хроническое.
Он говорит это своим обычным, непринужденным, остроумным тоном, которым он заводит знакомства с девушками.
Мой взгляд переходит на Арию. Она уставилась в свою тарелку и режет куриную ножку, но не замечает, как ее нож уже давно скрипит по тарелке. Рут кладет руку на ее руку, едва уловимо и ненавязчиво. Руки Арии дрожат, когда она кладет столовые приборы на тарелку и прячет их под столом.
– Как там в Брауне? – спрашивает отец, и Ариа сразу же подхватывает нить разговора, как будто отец бросил ей спасательный круг. Я буквально вижу, как облегчение разливается по ее телу.
– Чудесно. Правда. И люди там замечательные, – она бросает короткий взгляд на Уайетта. – И, кроме мамы и аспенских гор, я ни по чему не скучаю, совсем ни по чему.
Адамово яблоко Уайетта подпрыгивает вверх-вниз. Он напряженно глядит в свою тарелку и скрежещет зубами.
Его сестра смотрит сначала на него, потом на Арию, затем снова на него и щелкает языком:
– Чудесно, Ариа, да? Он и так уже понял, как ты счастлива без него. Ты знала, что он будет здесь, и знала, что он переспал с Гвен. Смирись уже.
Отец встревает:
– Камила!
Но она лишь хмыкает, пожимает плечами и одним махом осушает шампанское. Ножки стула Гвен скребут по полу, когда она рывком отодвигает его и исчезает в двери за баром. Пейсли быстро сжимает мою руку, а затем идет за ней следом.
На лице Кейт читается замешательство. Кусок репы падает с вилки. Она неподвижно сидит на стуле и смотрит на Уайетта, который напряженно сидит рядом со мной, вцепившись руками в раскладной стол. Он хочет уйти, я это знаю. Хочет, но сдерживается, потому что не может допустить, чтобы Камила осталась с ним дома одна в канун Рождества. Он терпит все это ради сестры, и я чувствую, как его это терзает.
Атмосфера ужасная. Гвен с Пейсли не возвращаются, никто не произносит ни слова, рождественская музыка вдруг начинает напоминать похоронный марш, и только Уильям напевает, словно гуляет с пчелками в поле подсолнухов жарким летним днем, в ладу с душой и с горшком меда в руках.
Весь оставшийся вечер я считаю взгляды, которые бросают друг на друга Ариа и Уайетт.
Открытые взгляды: ноль.
Скрытные взгляды: их число слишком велико, а шампанское слишком вкусное, и в конце концов я сбиваюсь со счета.
На следующее утро я просыпаюсь от того, что что-то щекочет мне нос. С трех попыток мне удается открыть глаза. Мне в ноздрю попала зеленая ленточка – это Пейсли держит перед моим носом пакет. Я смотрю на будильник. Уже семь часов. Ее глаза горят и она произносит:
– Счастливого Рождества.
Я тру глаза, сажусь и прислоняюсь к изголовью кровати. Сейчас слишком рано. Я еще не проснулся.
– Что это?
Голос у меня хриплый и сонный. Пейсли закатывает глаза:
– Да, хм, что же это, Нокс? Похоже на гигантскую креветку, тебе не кажется? Но я не уверена. Правда, очень сложно понять, что это такое.
Я смеюсь, ерошу ее светлые волосы и беру пакет. Он огромный и тяжелый. Я трясу его, но он не издает ни звука.
Пейсли нетерпеливо машет руками:
– Открывай скорее!
Чтобы подразнить ее, я не тороплюсь. Я осматриваю бумагу и со смехом понимаю, что Пейсли совершенно не умеет упаковывать подарки. Она смяла бумагу в разных местах и израсходовала сто тысяч кусочков скотча.
Она толкает меня в плечо:
– Давай, открывай!
Я смеюсь и разрываю бумагу. Это студенческая сумка из коричневой кожи. Именно такую я хотел бы себе купить.
– Теперь тебе придется поступить в университет, – говорит Пейсли, покачиваясь на кровати рядом со мной и так безмерно радуясь собственному подарку, что я не могу удержаться, чтобы не притянуть ее к себе и не зарыться носом в ее пахнущие цветами волосы. – Она тебе нравится?
– Так же сильно, как ты, – я чувствую ее улыбку на своей щеке. – У меня тоже есть кое-что для тебя.
Я осторожно отстраняю ее от себя, слезаю с кровати и роюсь в ящике стола, пока не нахожу два свертка.
– Вот, – я прочищаю горло и начинаю волноваться, потому что, кроме мамы, я еще никогда девушкам ничего не дарил. Пейсли закусывает губу, когда принимает подарки. Она так волнуется, что я задумываюсь, когда ей в последний раз доводилось открывать подарки в рождественское утро.
В первом подарке – наша фотография, которую она сделала на мой телефон, чтобы показать мне, как работают сторис в «Инстаграм». Я сохранил ее, распечатал и вставил в рамку. Это всего лишь фотография, но Пейсли прижимает ее к груди и выглядит такой счастливой, что я почти верю, что это нечто большее.
– Спасибо, – говорит она, ее голос наполнен теплом.
Я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя, как сердце бьется все быстрее.
– Распакуй второй.
Она смачивает губы кончиком языка, осторожно и с волнением разворачивая бумагу на втором подарке и поднимая крышку маленькой шкатулки.
Прямое попадание. Глаза у Пейсли вот-вот выскочат из орбит. На ее лице отражаются всевозможные эмоции и восторг, когда она снимает с бархатной подушечки серебряный браслет с шармами и благоговейно рассматривает маленькие подвески: пару коньков, горы, сердце и птичку. Она берет его в руку.
– Уайетт как-то раз мне сказал, что птицы поют, даже когда им грустно. Поэтому здесь птичка. Ты напоминаешь мне ее, потому что ты очень сильная.
Пейсли виснет у меня на шее. Она целует меня, и в этот момент я понимаю, что хочу пережить с ней еще сотни таких моментов, еще сотню Рождеств, когда я смогу сделать ее счастливой.
Остаток дня мы проводим с папой за парой игр у камина, пока папа не уходит в джакузи, а Пейсли не звонит Гвен.
– Привет. Счастливого Рождества.
Я слышу голос Гвен. Она звучит взволнованно и говорит без точек и запятых. Пейсли хмурится, затем говорит: «Подожди, я посмотрю» – и кладет трубку.
– Что такое? – спрашиваю я.
– Подожди.
Пейсли сжимает челюсти, что-то набирая на телефоне. Она в полной панике, и мне невыносимо ждать, поэтому я заглядываю ей через плечо. На телефоне открывается сайт, но во время метели с интернетом у нас всегда полнейшая катастрофа, и он долго не загружается. Наконец, открывается первая страница USA Today, и там, на главной странице, на огромной фотографии изображены мы, с растрепанными волосами и на сене. Под ней написано:
ТАЙНА НАКОНЕЦ РАСКРЫТА! СЕРДЦЕ
НОКСА ВИНТЕРБОТТОМА БЬЕТСЯ
РАДИ ЭТОЙ ФИГУРИСТКИ!
Я смотрю на Пейсли.
Обнимаю ее.
Но уже слишком поздно, потому что она падает.
Твоя любовь рокочет громче моей тьмыПейсли
Телефон выскальзывает у меня из рук и с грохотом падает на пол. Нокс шумно выдыхает. Мои колени подкашиваются. Я пытаюсь встать, чувствую, что вот-вот упаду, но потом все-таки встаю и, спотыкаясь, иду к дивану. Я сажусь, слушаю стук своего сердца, которое бьется слишком быстро, и смотрю на свои руки. Они дрожат. Я разминаю каждый палец, пытаясь успокоиться, но у меня ничего не получается. Все мое тело дрожит.
– Эй, – Нокс садится возле меня. Он берет мои руки в свои и поворачивает меня так, чтобы я смотрела на него.
– Дыши спокойнее, – говорит он. – У тебя гипервентиляция.