Кажется, я сейчас упаду:
– Что?
– Хватит прикидываться дурочкой. Ты именно этого и добивалась. Поздравляю тебя от всей души, Пейсли. У тебя получилось. Ну что, довольна?
– Ты правда думаешь, что я рассказала о тебе антидопинговому агентству? – ремень моей спортивной сумки соскальзывает с плеча, и она падает на пол. – Серьезно, Нокс? Серьезно?
– Ты единственная, кто об этом знает. Ты узнала об этом вчера, а сегодня, ой, какое совпадение, власти уже стоят у моей двери и требуют, чтобы я помочился в стаканчик, пока они пялятся на мой гребаный член.
На мгновение я теряю дар речи, не в силах ничего сказать в ответ. Я смотрю на него, пытаясь осознать, что он в самом деле считает, что ему нагадила я.
Я стараюсь сохранять спокойствие, но это нелегко.
– Такие допинг-тесты – обычное дело, Нокс. Ты всемирно известная звезда хафпайпа, установил рекорд на X-Games, а теперь готовишься к Кубку мира. Неужели тебе не пришло в голову, что к тебе могут наведаться из USADA[3]?
Он фыркает:
– Они не приходят просто так.
– Еще как приходят! Нокс, Господи, ты серьезно? Это же должен знать каждый спортсмен!
Нокс отводит взгляд. Он смотрит на заснеженную вывеску на стене «АйСкейт», мыслями находясь где-то далеко отсюда. Я могла бы протянуть руку и коснуться его, потому что он стоит прямо передо мной, но это был бы не Нокс, потому что Нокса здесь нет. Сердце уходит в пятки. Я делаю шаг вперед и уже хочу взять его за руку, но он отстраняется и выставляет ладонь, чтобы удержать меня на расстоянии.
– Нокс, клянусь тебе, я была…
– Хватит. Просто перестань, ладно?
Он уходит. Звук захлопывающейся дверцы машины отдается в ушах. Я вздрагиваю. Я провожаю взглядом заднюю часть машины, выезжающей с парковки. Снег взмывает в воздух.
Я чувствую руку между лопаток. Это Гвен. Она тоже смотрит на машину, пока та не исчезает.
– Ты хотела узнать, для каких чрезвычайных ситуаций я берегла силы на вечеринке перед X-Games, помнишь? Это одна из них. Пойдем, я тебя подвезу, – она поднимает с земли мою сумку, смотрит на меня и берет за руку. – Биббиди-боббиди-бу.
Что, если ты улетишь?Пейсли
С момента посещения Нокса сотрудниками USADA прошло четыре дня. Четыре дня, за которые Нокс не сказал мне ни слова. Я обслуживаю туристов, хожу на тренировки и продолжаю мучиться с тройным акселем. По утрам я встаю, чтобы приготовить завтрак для Нокса и Джека, а потом жду, когда откроется дверь, и по лестнице спустится Нокс в одежде для бега. В это время его волосы обычно взъерошены и торчат во все стороны. Мне это нравится. Выглядит дерзко. Мне каждый раз хочется провести по ним рукой, но он слишком быстро прячет их под серой кепкой с принтом Vans. Когда он открывает дверь и выходит, я бегу за ним. Мы бежим по одной тропе в Аспенском нагорье, петляя между елями, пока вокруг царит темнота. Я не слушаю никакой музыки, потому что для меня музыка – это звук наших шагов по снегу и наше неровное дыхание. Нокс знает, что я бегу позади него. Иногда, когда подъем в гору становится для меня слишком сложным, и я начинаю выдыхаться, он замедляет темп. Он делает вид, будто ему тоже нужно передохнуть, но я знаю, что это не так. Нокс может пробежать это расстояние без передышки. Но он замедляется, когда замедляюсь я, и, если бы наши отношения закончились, он бы этого не делал.
Гвен предложила мне поселиться у нее и работать в закусочной. Я отказалась. Я хочу бороться, пока мы можем проводить время рядом. Пока я могу бороться, я буду бороться. Когда я добираюсь до отеля, Нокс уже принимает душ. Но даже тогда я обычно принимаю душ достаточно долго, чтобы он мог спокойно позавтракать и не видеть меня перед тренировкой. Я хочу дать ему время разобраться в своих мыслях и понять, что он совершил ошибку. Я хочу, чтобы он извинился, и мы снова стали Ноксом и Пейсли. Ноксом и Пейсли.
Но не сегодня. Сегодня я принимаю душ в рекордные сроки и спускаюсь вниз с мокрыми волосами в двух разных носках, пока Нокс разминает в миске с киноа и шпинатом рубленые яйца и перемешивает все вместе. Он всегда так делает. Все перемешивает.
– Привет, – говорю я и сажусь напротив него. Наливаю себе кофе в чашку и добавляю молоко.
Нокс не отвечает. Он зачерпывает ложкой огромную гору киноа и не обращает на меня никакого внимания.
Я тру ногами по паркету:
– Мне нравится ваш пол с подогревом.
Нокс берет свою миску и кофе, отодвигает стул и встает. Он садится на диван спиной ко мне. Киноа сыплется на подушку.
Я иду к нему:
– Ты уже поговорил с отцом?
Нокс вылавливает из миски помидор и запихивает себе в рот. Разумеется, он не разговаривал с отцом, иначе бы не собирался на тренировку и не делал вид, что все в порядке. Потому что дела явно плохи. Он принял допинг, сдал положительный тест и теперь может забыть о Кубке мира. Его дисквалифицируют минимум на несколько месяцев. Об этом пронюхает пресса. Как только будут готовы результаты, Нокса разорвут на кусочки и в одночасье выставят в совершенно ином свете. Само собой, он еще не рассказал об этом отцу. Естественно.
– Будет лучше, если он узнает об этом от тебя, а не от прессы, Нокс.
– Тогда сама ему расскажи, – это первые слова, которые он говорит мне за четыре дня, и мне тошно. Мне тошно. – Скажи ему, что ты меня подставила, чтобы мне было неповадно. А потом расскажи мне, как он отреагировал. Мне крайне интересно.
– Нокс, хватит. Это была твоя вина, ты сам это знаешь, а чтобы не признаваться себе в этом и не чувствовать себя дерьмом, ты делаешь козла отпущения из меня. Прекрати.
Нокс краснеет так, что я уже боюсь, что он взорвется, как пиньята, и вокруг посыплется киноа, но он просто встает и уходит. Не могу поверить, что он уходит. Звон ключей. Входная дверь захлопывается. Шины спускаются по подъездной дорожке.
Мой пульс учащается. «Да как он так может?»
Я иду на кухню, достаю из шкафа спрятанные «Чириос» и выбрасываю их в мусорное ведро. Затем достаю из шкафа для белья все пакеты с чипсами, мармеладными мишками, «Поп-тартс» и «Твинкис» и тоже выбрасываю. Нокс обожает вредную еду и сладости. Я так злюсь, так негодую, что отныне пускай он засовывает свои вредные привычки куда подальше.
Гвен пишет, что не сможет меня забрать. У ее мамы прием у врача, а ей нужно помочь в закусочной, поэтому она опоздает на тренировку. Я иду пешком в центр, чтобы успеть на «Хайленд Экспресс» до «АйСкейт». Я прихожу туда рано, а совсем рядом с автобусной остановкой находится спортивный магазин. Всего через два квартала я вижу украшенную к Рождеству витрину магазина, внутри которой лежат две хоккейные клюшки. Когда я вхожу в магазин, звенит колокольчик. Здесь пахнет кроссовками, которые только что достали из коробки и вынули из оберточной бумаги.
За прилавком стоит молодая женщина с черным каре, склонившись над документом. Она поднимает глаза и улыбается мне:
– Чем могу помочь?
– У вас есть ассортимент для фигурного катания?
Она кивает:
– Вон там, в углу, рядом с раздевалкой.
– Спасибо.
Я рассматриваю два платья для фигурного катания, такие красивые и такие дорогие, что они для меня навсегда останутся любимцами в жанре «я только посмотрю». Пара электрических тренажеров-спиннеров со смещенным вперед центром вращения и встроенной резиновой лентой для безопасности прыжков продается со скидкой. Тренажеры-спиннеры выглядят как подошвы обуви и предназначены для отработки прыжков и пируэтов вне льда. Я беру корзину и кладу их в нее, а затем еще пару наколенников. Мои ноги покрыты сине-зелеными пятнами от всех неудачных акселей. Следом идут бежевые перчатки, а также две новые пары колготок и гетры. Приятно иметь возможность тратить заработанные деньги. Это меня радует.
Я уже собираюсь повернуться и пойти к кассе, как вдруг чувствую руку на своей заднице. Она держит ее. Крепко. Я замираю. Теплое дыхание касается моего уха. Оно пахнет лакричными конфетами и травяным шнапсом. Я знаю этот запах, я знаю его, знаю, кто стоит за мной, и я умираю, а женщина с документами сейчас в подсобке. Нет.
Я не хочу оборачиваться. Не хочу, потому что, если я обернусь, это станет реальным. Он станет реальным. Но, когда его рука движется от ягодиц ниже, мне приходится это сделать. Обернуться.
Я отшлепываю его руку и смотрю ему в лицо. Джон Питтерс. Он смеется. Тонкие губы. Прямые зубы, желтые от курения. Неопрятная борода и темные глаза, в которых живет ненависть.
Я ничего не говорю. Я парализована. Все мысли, которые убеждали меня в последние несколько недель, что я стала сильнее, чем Пейсли из Миннеаполиса, – все эти мысли были ложью.
Привет, вот она я – ничтожная.
Охваченная страхом. С дрожащими ногами и испуганными глазами, как у олененка.
Джон берет с полки пару коньков и проводит пальцем по наточенному лезвию.
– Думала, я тебя не найду? – он ставит коньки на место и улыбается, поглаживая дорожку пайеток на платье для фигурного катания. – Думала, что сможешь спрятаться за сноубордистом? Я всегда найду тебя, Пейсли. Всегда.
Он отпускает платье и делает шаг ко мне. Кажется, я сейчас умру. Это невыносимо – стоять здесь, прямо перед ним, слышать его голос. Я думала, что оставила все позади, оставила его в прошлом, но, когда я осознаю, что в горле у меня комок и мне хочется плакать, я понимаю, что эта тема еще не закрыта.
Джон Питтерс – это моя больная тема. Он всегда ею будет, потому что я не могу забыть то, что он со мной сделал. Шрамы на моей коже будут вечно напоминать мне о боли. Моя жизнь не исписанный карандашом лист бумаги, с которого можно просто стереть неудачные рисунки. Что было, то было. И оно никуда не денется.
Он наклоняется ко мне, его губы приближаются к моему уху. Я впиваюсь ногтями в свою ногу.
– Думаешь, он все еще будет тебя хотеть, когда узнает, сколько раз и как сильно я тебя трахал? Ты веришь в это, Пейсли?