Мое горло сжимается.
– Прости, папа, – мне приходится повторить это снова, потому что голос срывается. – Прости.
Папа ругается. Он отпускает мою руку и начинает ходить у огня из стороны в сторону. Кончики его пальцев постукивают по носу в ровном ритме. Он делает это долго, я не знаю, сколько, но кажется, что так продолжается целую вечность, пока он не переводит на меня взгляд и не говорит:
– Ты все выбросишь. Все. И никогда больше к этому не притронешься.
– Да, – я и так собирался.
Папа кивает. Он садится на подлокотник кресла и складывает руки на коленях.
– Тебя отстранят на несколько месяцев. Минимум. Кубок мира ты пропустишь. Но, если повезет, сможешь попасть на Открытый чемпионат США. Я позвоню Дженнет. Она все уладит с прессой и…
– Папа.
– … и наверняка что-нибудь придумает, чтобы это не стало достоянием общественности. Нам придется вернуть спонсорские деньги, но это не проблема, и…
– Папа.
– …я уверен, что те спонсоры, которые у тебя еще остались, все равно будут с тобой. Я им сейчас же позвоню и объясню…
– ПАПА!
Он смотрит на меня. Мне не хватает моей бутылки. Меня трясет, но я должен это сделать. Я набираю в грудь воздух:
– Я хочу бросить.
Он моргает, как будто ослышался. Потом смеется.
– Нет. Нет, не хочешь.
– Хочу.
Его улыбка гаснет.
– Послушай, папа, – я растираю бедра, а затем разминаю руки. В груди болит, так тяжело мне дается этот разговор. – Сноубординг, это… это твое, ясно? Мне нравится кататься, это весело, но лишь настолько, насколько интересно делать что угодно другое в свободное время. Например, лазить по скалам или, не знаю, печь рождественское печенье. Мне не хочется становиться профессиональным пекарем. Или быть звездой сноубординга. Я хочу продолжать кататься, но без давления. Просто так, чтобы не терять удовольствия и делать это потому, что мне хочется, – я колеблюсь, а затем добавляю: – Меня приняли в Колорадский горный колледж. Я подал заявку на факультет психологии, и… меня приняли. Вот чем мне хотелось бы заниматься.
Отец смотрит на меня так, будто я только что столкнул его в пропасть. Он сглатывает. Огонь освещает его подпрыгивающее адамово яблоко, когда он поворачивает голову и смотрит на Аспенское нагорье.
– Пап, – осторожно начинаю я.
Но он качает головой и встает:
– Извини, – говорит он. – Мне нужно немного времени.
– Да, – говорю я. – Понимаю.
Он уходит в сумерки, и я снова остаюсь один.
Когда он возвращается, его щеки пылают румянцем. Я сразу вижу, что он выпил. Уже поздно, почти десять, а Пейсли до сих пор не вернулась. Я начинаю волноваться.
– Вот же дерьмо, – бормочет папа, закрывая входную дверь. Его ключи падают на пол, потому что он промахнулся мимо шкатулки для ключей. – Чертово мерзкое дерьмо.
«Чертово мерзкое дерьмо?»
Я откладываю книгу и подхожу к нему. Он падает на стул за обеденным столом и что-то набирает в телефоне.
– Все нормально?
Папа фыркает. Я вижу, как капельки соплей попадают на его экран.
– Тут этот мудак.
– А-а, – я сажусь напротив него. – Я знаю, что ты злишься, папа, но, если ты хочешь оскорбить меня, не нужно делать это в третьем лице.
Он поднимает голову и щурится, как будто только сейчас меня заметил:
– С чего бы мне тебя оскорблять?
– Хм. Ну, не знаю. Потому что я разрушил все твои планы на мое будущее?
– Мне плевать.
– А?
Папа вздыхает. Он кладет телефон на стол и смотрит на меня:
– Психология, говоришь?
Я киваю.
– Думаешь, так ты станешь счастливым?
Я снова киваю. Он пожимает плечами:
– Ну, так занимайся. Я хочу того же, чего хочешь ты.
Мне не верится в то, что сейчас случилось.
– Вот так просто? Ты не будешь устраивать скандал?
– Нокс, умоляю. С чего бы мне устраивать скандал?
Я развожу руками, потому что ответ на этот вопрос и так очевиден:
– Ты всегда мечтал, чтобы я стал профессиональным сноубордистом.
– Да. Потому что я думал, что это твоя мечта.
– Вовсе нет.
– Тогда тебе стоило просто сказать мне об этом, Нокс.
Да. Да, стоило. Я сижу на стуле в оцепенении и не верю, что все происходит на самом деле. На всякий случай я щипаю себя за руку, но вместо того, чтобы проснуться, на моей коже появляется красное пятно.
– Надеюсь, ты понимаешь, что так просто ты не отделаешься.
Я отпускаю руку:
– Что ты имеешь в виду?
– Для USADA ты уже не обязан сдавать анализы, а вот для меня – да. Ты будешь регулярно посещать доктора Шермана и сдавать анализы. Он будет держать меня в курсе. Если я узнаю, что ты снова вводишь себе это дерьмо, Нокс, я…
– Я не буду, – перебиваю я его. – Я пойду к доктору Шерману. Обещаю.
– Хорошо, – папа снова что-то набирает на своем телефоне.
– Что ты там делаешь?
– Обращаюсь к паре человек.
– По поводу меня?
– Мир не вращается вокруг тебя.
– Для чего ты к ним обращаешься?
Прежде чем ответить, он снимает куртку.
– В город приехал Джон Питтерс. Я видел его в «Лыжной хижине».
По спине пробегает ледяная дрожь, и все, о чем я могу думать: Пейсли.
Пейсли. Пейсли. ПЕЙСЛИ.
Я подавляю вскрик:
– Что ему тут надо?
Папа, похоже, удивлен:
– Ты его знаешь?
– Да. Он был тренером Пейсли в Минниаполисе. Он… – я не знаю, как много из ее истории мне позволено раскрыть. – Она сбежала от него. Вот почему она здесь.
Глаза отца распахиваются, и он вскакивает.
Я тоже быстро встаю.
– А ты откуда его знаешь? – спрашиваю я.
Он поджимает губы. Его лицо становится суровым.
– От твоей мамы. В молодости они выступали в паре. Он был гнусной свиньей.
«Какого…»
– Где Пейсли? – спрашивает он, все еще набирая текст на телефоне.
– Я не знаю.
Мне становится плохо, когда я произношу эти слова. Я не знаю, где она, да еще и ее извращенец-тренер у нас в городе. Мое тело леденеет.
Папа смотрит на меня:
– Ты не знаешь, где она?
– Нет.
– Ты ведь всегда знаешь, где она.
– Но не сейчас, – говорю я, взяв куртку из гардероба. – Но я найду ее. Я не знаю, что этот человек здесь делает, папа, но явно ничего хорошего. Нам нужно от него избавиться.
Он поднимает свой телефон и смотрит на меня так, словно я умственно отсталый:
– А я что, по-твоему, делаю?
Пейсли не замечает меня, когда я захожу в «Олдтаймер». Она сидит в зеленом вельветовом кресле семидесятых годов, подтянув ноги и накинув на них шерстяной плед, а на уши надеты черные ретро-наушники, подключенные к стоящему рядом проигрывателю. Глаза закрыты, голова откинута назад.
Я закрываю дверь. Из-за книжного шкафа в центре комнаты выглядывает лицо Уильяма.
– Сколько времени она уже так сидит? – спрашиваю я его.
– Много часов. Слушает одну пластинку за другой и молчит. Даже попробовала бутерброд с сыром.
– Она не любит сыр, Уильям.
– Тогда понятно, почему она всегда такая грустная. Ей нужно его есть. Сыр делает людей счастливыми.
– Я поговорю с ней.
– О сыре?
– Нет.
Похоже, я его разочаровал.
– Ладно. Но я закроюсь через пятнадцать минут. Не забывай. Когда я не ложусь спать вовремя, это влияет на мой уровень стресса. Мой кислотно-щелочной баланс нарушается, я становлюсь напряженным, больше не могу ухаживать за лошадьми и…
– Мы уйдем вовремя, Уилл.
Я подхожу к Пейсли, сажусь на спинку кресла и стягиваю с ее головы наушники. Она вздрагивает, словно увидела привидение, а затем с облегчением опускается обратно в кресло.
– А, это ты.
– Да. Что слушаешь? – я надеваю наушники, улыбаюсь и снова снимаю их. – Саймона и Гарфанкеля. Разумеется.
– Что ты тут делаешь?
Я откладываю наушники и заправляю ей за ухо выбившуюся прядь. Ее волосы такие мягкие.
– Я хотел спросить у тебя то же самое, Пейсли.
– Я слушаю музыку.
– Уже несколько часов, – добавляю я.
– Да. Ну и что?
– Ничего, – я вздыхаю и беру ее за руку. – Иди сюда.
Ее ручка такая маленькая. Такая нежная. Если я не буду крепко ее держать, ее пальцы выскользнут из моих. Она ледяная, как будто она часами стояла на снегу, а не сидела под одеялом у потрескивающего камина.
Мы садимся на диван: я – скрестив ноги, она – вытянув одну ногу. Под ее глазами темные тени, которые резко контрастируют с ее светлой кожей. В последнее время она плохо спит. Я слышал ее шаги почти всю ночь, как она ходит по комнате надо мной, как скрипели деревянные доски. Это я виноват.
Она смотрит на свои ногти. На ногте безымянного пальца есть два белых пятнышка. Она почесывает их.
– Я злюсь на тебя, Нокс.
– Я знаю.
– Ты сделал мне больно.
– Я знаю.
Она смотрит на меня. Ее взгляд проникает в самую душу. Мой желудок сжимается.
– Как ты мог подумать, что я могут с тобой так поступить?
– Не знаю. Наверное, я даже не стал раздумывать. Меня просто как громом ударило. Моя жизнь в одночасье перевернулась, как будто это был ящик с хламом, который просто вывалили на пол. Я ничего не мог найти. Все было разбросано. Полный хаос в голове.
Она кивает:
– Понимаю.
Нас окутывает тишина. Я смотрю по сторонам кинозала, размышляя, как лучше затронуть эту тему. Голова Уильяма выглядывает из-за другого стеллажа. Он показывает пальцем на часы, затем разыгрывает пантомиму: сначала гримасничает, потом машет рукой и, наконец, делает вид, что пылесосит. «Кислотно-щелочной баланс». Я закатываю глаза и поворачиваюсь обратно к Пейсли.
– Послушай, Пейс, – я снова беру ее за руку, рисуя пальцем линии на ее костяшках. – Джон Питтерс в Аспене.
Она никак не реагирует. Ее пальцы напряжены, думаю, как и все ее тело, но с ее губ не слетает ни слова. Она смотрит на свои колени.
«Она знает», – думаю я. – «Она уже знает».
А значит, она его уже видела. Мне становится плохо. Ее рука выскальзывает из моей. Она падает на диванную подушку.