Нет. Разговора с копами не получится, во всяком случае пока. Истинная же причина его нежелания жаловаться в полицию заключалась в том, что Дэвид сам толком не мог разобраться, что же все-таки произошло. Та встреча вышла какой-то… иллюзорной. Умозрительной. Грезы, навеянные им самим. Как будто бы это произошло не наяву.
Но ведь это было, и не во сне!
В конце концов недосып и непривычное послеполуденное пиво взяли свое, и писатель сморился прямо у себя за столом, очнувшись лишь с приходом жены после собрания. В голове у него спросонья мутилось, и хотя Доун не наезжала на него, встретил он ее насупленно.
При виде его помятой физиономии она рассмеялась:
– Ах, он негодный мальчишка! Ладно, прощаю. Есть нечего? Ничего, в закромах что-нибудь да наскребем. Как день-то хоть прошел?
Дэвид секундно насторожился:
– В смысле?
– В смысле писательства, дорогуша. Или ты уже запамятовал?
– Да какой я писатель, лап! Торчу у себя наверху, чтобы компьютер один не скучал.
Учительница улыбнулась, хотя улыбка у нее получилась несколько натянутой.
– Да нет, – внес в разговор нотку оптимизма Дэвид. – На самом деле все гораздо лучше.
Если не считать сегодняшнего казуса, это была, так или иначе, правда. Пусть слов он особо не наплодил, но образ фантомного автостопщика может со временем вполне сработать. Надо его только выпестовать.
– Появилась новая идейка, – добавил писатель.
– Вот это классно, – сказала Доун гораздо более теплым голосом. – А со мной не поделишься?
Он, понятное дело, покачал головой.
– Ты же знаешь, как я тобой горжусь, – с чувством сказала его супруга.
Малость опешив от такой серьезности, литератор чуть замешкался с ответом.
– Ну, надо еще посмотреть, как разойдется первая… – пробормотал он.
– Да брось ты! – отмахнулась жена. – Разойдется, не разойдется… Ты бы еще сказал, чтобы я сидела и ждала распродаж! Ты книгу написал, и книгу замечательную, и она скоро издастся. А все остальное от тебя не зависит. Я горжусь тем, что ты делаешь, а не тем, как тебя балует судьба.
– Ты бы, наверно, вряд ли загордилась тем, что твой муженек сейчас срубился прямо за письменным столом.
– Я это уже и так поняла.
– Во. И как?
– Как ты спустился сверху – ни дать ни взять зомби. Все это ерунда. Просто ты не выспался.
– А ты откуда знаешь?
– А то я не чувствовала, как ты всю ночь ворочался. Да и ладно. Все равно горжусь. Только смотри не привыкни!
– Беру на заметку. Стало быть, так: я сейчас в душ, чтоб как следует проснуться, ладно?
– Давай бегом. А то запах просто а-а-а-а! – дурашливо пропела Доун, начиная шарить по кухонным шкафам. В тот момент, когда ее муж направлялся через прихожую, она снова выпрямилась. – Да, и вот еще что…
– Что? – снова повернулся к ней писатель.
– Я беременна.
Поначалу Дэвид не поверил. У него и в мыслях не было, что жена может его разыгрывать или шутить: просто последние пару лет все это напоминало получение каких-нибудь несбыточных прогнозов, где белое – это черное, а черное – белое, и вот вам снимок, чтобы в этом убедиться. И вдруг… Минут пять, пока до него наконец не дошло, мужчина просто сидел, сжимая в руке распечатку врачебного заключения и незряче в нее пялясь. Эта новость затмевала решительно все.
– Вот это да… – приговаривал он, держа жену в объятиях. Она плакала, чувствуя себя разом и громоздкой, и хрупкой, хотя внешне никакой разницы между той Доун, которую он сейчас обнимал, и той, которая сегодня утром уходила на работу, не было. – Вот это да-а! Я это чувствую! Ты сделала это!
– Мы это сделали.
– Нет-нет, – повторял писатель, уткнувшись лицом ей в голову и вдыхая душистый запах ее кожи и волос, – ты это сделала.
На ужин они наскребли консервов и снеков из стенных шкафов. Оба весело возились на кухне и все разговаривали, разговаривали…
– Путь еще неблизкий, – говорила Доун. – Наперед сказать ничего нельзя. Надо так: день прожит – и слава богу.
Дэвид был не согласен. Он знал, что на этот раз все должно состояться, и от этой перспективы ему кружило голову. Неважно, насколько прихотлива машина человеческого размножения и как неромантично выглядит мрачное сидение в приемных у докторов, когда счетчик тикает, как в такси, а ты при мысленных подсчетах внутренне обмираешь. Все это фигня собачья по сравнению с тем, что глубоко внутри, в сокровенном тигле тела Доун уже сейчас происходит волшебство! Соединились, слились между собой два невидимых глазу начала, и в результате этого слияния внутри материнской утробы начало прорастать нечто. Совершенно обособленное создание. Внутри него, этого создания, есть Доун и есть Дэвид, но этот плод – не просто сумма или усреднение их душ. Не два плюс два, что равняется четырем. Но два плюс два, что равно лотосу. Это иное. И оно есть – вернее будет – сугубо самим собой.
Какое-то время оно кровью и плотью будет прикреплено к своей матери, но наступит день, когда оно будет уже вполне самостоятельно сидеть перед Дэвидом и называть его папулей – хочется надеяться, что с улыбкой на его или ее лице. Улыбкой, а не гримасой злости (хотя в разные моменты одно будет неизбежно чередоваться с другим). Это будет существо со своими, сугубо ему принадлежащими словами и эмоциями. И вот когда-нибудь оно объявит о своей предстоящей женитьбе или замужестве. А там – если предположить, что все сложится традиционным образом, – глядишь, и о предстоящем появлении на свет уже своего ребенка, их с Доун внука или внучки, тоже самостоятельного создания, дальнейшего шага на дороге в бесконечность. Всякий акт созидания лишь имитирует истинный: сотворение нового существа, что когда-нибудь отойдет от тебя в мир, дабы вершить уже свои деяния, навсегда связанные с тобой историей, хотя само оно будет их центром и единственным обитателем своей автономной вселенной. Кому есть дело до воображаемого, когда действительность сама по себе может являть такое волшебство?
Когда они улеглись – раньше обычного, пересмеиваясь насчет того, что Доун теперь придется спать за двоих, – она повернулась на бок и заснула быстро и безмятежно. Ну а Дэвид лежал в темноте рядом, на этот раз несказанно довольный тем, что бодрствует, и смаковал это ощущение – даром что неспешные тени, собираясь вокруг его внутреннего ока, намекали, что нынче сирена сна придет к нему щадяще скоро.
Он осторожно повернулся, просунул ладонь под руку жены и нежно поместил ее Доун на живот. Тени сгустились, глубокие и теплые, и вскоре он уже спал.
Глава 16
Позвонить Кэтрин предложила Крис. Идея пришла ей в голову во время нашего двухчасового сидения в баре на Виллидж, ну да это отдельная тема. Из того, что я подслушал из их разговора, от нашего предложения зай-ти миссис Уоррен в безумном восторге не была, но согласилась – через пару часов, после того как управится с рутиной кормления-купания-укладывания детей. Кристину покалывало нетерпение, и в ее голосе даже была нотка недоуменной обиженности, но у нее самой своих ребятишек никогда не было, а потому она не знала, что такое вечерние родительские наставления и – самое заковыристое – отход ко сну, и как зачастую непредвиденный приход гостей сводит титанические усилия пап и мам на нет. Поэтому мы какое-то время продолжали сидеть в баре, и моя подруга за это время позвонила в ресторан и пообещала Марио, что к девяти будет как штык на работе. Против Крис у Марио приемов нет, и он сказал:
– Хорошо, ладно, мисс Кристина. До встречи.
Наконец мы вышли в вечерний сумрак и пешком двинулись к дому Кэтрин. Дверь она открыла во всей готовности: принаряженная, слегка чопорная. Я вошел следом за своей спутницей, как подросток, которого привела в гости чужая мама. Дом представлял собой типичный вертикальный таунхаус, с черной оградой и кремовой отделкой вокруг окон – почему-то именно такие изображаются на детских иллюстрациях о жизни в большом городе. Здесь везде были книги и постеры с разнообразных выставок, а также черно-белые фотопортреты семьи и родственников (судя по всему, не так давно подновленные профессионалом). В какой-то момент мне показалось, что под одним стулом я вижу пятнышко пыли, но это оказалось лишь игрой света. На лицо Кристины лучше было не смотреть: я бы явно прочел на нем томительное желание переселиться в такой вот дом или, во всяком случае, увидел бы в ее глазах мечтательность с толикой укоризны в мой адрес (вот видишь, как люди живут? А мы…).
Хозяйка провела нас на кухню, где обеденная зона занимала половину поднятого первого этажа. Все здесь было ярко, просторно, а на холодильнике висели детские раскраски, с которыми мне не потягаться и сейчас. Дверь в конце кухни вела в гостиную с голыми кирпичными стенами. На одной стороне там был камин, на другой – разумных размеров плазменная панель.
– Девочки спят, – сказала Кэтрин четким голосом, будто давала установку новой домработнице. – А Марк прибудет из аэропорта примерно через час, так что…
Крис глянула на меня, но я ничего не сказал. Вернее, я говорил ей, что вообще сомневаюсь в разумности нашего прихода, но это было еще в баре. Так что сама затеяла – пускай сама и расхлебывает.
– А ведь мы за тобой сегодня шли, – взяла и выложила Кристина.
Ее подруга поглядела на нас круглыми глазами, в упор, и мне невзначай вспомнился случай из моего детства. Мне тогда было лет двенадцать, и мы с дружками имели обыкновение слоняться по нашему городку. Как-то раз мы залезли на большое дерево позади библиотеки (это для нас было одним из видов времяпрепровождения). Стало быть, влезли, сидим. И вдруг там, за окном, видим девочку постарше. Мы ее знали: она по субботам подрабатывала в супермаркете, куда мы регулярно забредали в своих шатаниях по улицам. И вот она сидит у окна за столом, что-то учит. Мы заулюлюкали, замахали руками, и она в конце концов подняла голову и увидела нас.
Думаю, мы ожидали – даже не знаю,