Те письмена появились там недавно. Уже после того, как я в последний раз выбирался посмолить на крышу. А это было когда? Да всего лишь позавчера! Так что временны́е границы значительно сужаются.
– Смирись, – медленно сказала Кристина, пристально наплывая на меня серо-зелеными глазами (зеленого в них сейчас было больше). – Смотри фактам в лицо. Ты знаешь, что это произошло, причем совсем недавно. Этой вот ночью.
Несмотря на ее протесты, я тогда повторно открыл окно (перед этим сняв ту надпись на мобильник) и вылез наружу. Ветер хлопал темными крыльями, и ощущение было такое, что стоишь на парапете шаткой крепостной башни. Мои подозрения в целом подтверждались. Если вы легкий и шустрый – да к тому же сорвиголова, которому, извините, на все насрать, – то к пятачку моей курилки, если изловчиться, можно пробраться через соседние крыши. Встав на цыпочки возле карниза, я через хлипкое заграждение поглядел на соседнюю многоэтажку. Теоретически где-нибудь там, вон в том бетонном коробе, может быть спуск вниз до первого этажа. Однако плитка карниза была сейчас опасно мокрой и скользкой, так что продолжать свое расследование, тем более по такой темени, мне не хватило духу: я что, самоубийца?
И я влез обратно.
– Есть еще один вариант, – сказала Крис.
– Да, я знаю. Окно у нас было не заперто. И они могли туда выбраться из нашей квартиры. Но это рождает множество вопросов. Например, как они могли забраться сюда?
– У нас же позавчера работали наладчики. Возились, возились, а мне уже пора было на работу, и я дала им ключ, чтобы они потом заперли квартиру. Ключ они засунули под дверь, но, по идее, у них была возможность сделать запасной и…
– У Дека с Джезом? Не смеши людей! Если бы они полезли через крышу, мы бы уже давно прибежали на вой «Скорой», а на тротуаре увидели две вмятины размером с медведя.
– А может, они это сделали, пока ковырялись здесь. Мы бы до этих пор и не обнаружили.
– Но зачем? Мы им худо-бедно платим, они сидят у тебя в баре, и у обоих, насколько я это вижу, чувство юмора, как у жирафа.
– Хорошо. Тогда кто мог это сделать?
– Сама небось догадываешься. Не понимаю только, почему там написано «нас».
Живем мы с Кристиной скромно, уединенно. Врагов по городу мы, слава богу, понаделать себе не успели, а знакомых за пределами нашего и соседних ресторанов у нас считай что и нет. В доме и в подъезде мы с людьми почти не пересекаемся. У них своя жизнь и свое расписание (человеческое), у нас свое, шиворот-навыворот.
– А может, это был все-таки парень, – вслух подумала Кристина. – И там, на рынке, и после ты видел именно его. Может, за Кэтрин ходит не один человек, а несколько.
– Это бы, конечно, кое-что объясняло. Но в таком случае с кем мы вообще имеем дело?
– Вот тут ты меня припер. На этот вопрос, наверное, только Кэтрин и ответит.
Я задумался:
– Может статься, что и нет. Женщина, если чувствует за собой слежку, скорее всего, заподозрит в ней мужчину. Помнишь, как Кэтрин удивилась, когда мы сказали, что видели девушку? Я, между прочим, уверен, что это был тот же человек, которого я видел тем вечером на рынке. Рост, одежда – все один в один. Я только лица тогда не различил, а потому Кэтрин своим предположением сбила меня с толку.
– Это ладно, – кивнула Кристина. – Но ведь здесь еще и вот что. Тот неизвестный человек – один он или их там несколько – не только понимает, что мы его пасем, но еще и в курсе насчет нашего места жительства. Получается, или за тобой ночью кто-то шел, или…
– Или он-она-они дежурили накануне вечером у дома Кэтрин и проследили, как мы с тобой шли оттуда до ресторана.
– Что было, в общем-то, несложно сделать. Мы ж голосили на всю округу!
– Припоминаю. Но тогда получается, они перед тем, как проводить одного из нас до дома, несколько часов топтались в ожидании?
– Это преследователь, Джон. Точно тебе говорю. Они обычно такой херью славятся.
А что, может быть… Я мысленно прокрутил свою давешнюю прогулку домой в гордом одиночестве. Какой-либо слежки я за собой не чувствовал, хотя надо учитывать: я тогда был на взводе, да еще и выходка Лидии отвлекла мое внимание. Словом, нет: будь за мной какой-то «хвост», я бы его заметил. А значит, они после моего ухода, вероятно, дождались Кристину и тайком пошли за ней. Идти здесь недалеко, а Крис – я знал – способна постоять за себя, иначе бы я ни за что не допустил, чтобы она шла домой одна, и неважно, как сильно мы с ней повздорили.
И тем не менее…
Окно я запер, и мы возвратились в спальню. Не помню, кто из нас заснул первым, но мы оба довольно долго лежали, прислушиваясь к звукам на крыше.
Сейчас мы быстрым шагом шли в сторону Челси, двигаясь вспять по траектории, проделанной вчера от дома Кэтрин. В этот раз, несмотря на холод и облачность, идти было вполне себе ничего, хотя напряжение и сейчас давало себя знать.
– Я кое-что для себя усек, – пояснял я, когда мы с Кристиной спешили по Четырнадцатой улице. – Те два происшествия, которые сперва я один, а затем мы с тобой отслеживали по городу, происходили в совершенно разных местах – на Вестсайдском рынке и возле школы для девочек – в разное время и в разные дни недели. Был это один и тот же человек или нет, сказать сложно. Но есть одна константа, которую мне не мешало заметить сразу же.
– То, как они были одеты?
– Это, в общем-то, тоже, но в обоих случаях еще не показатель, что там действовало одно и то же лицо. Я сейчас знаешь о чем? О том, что я всякий раз терял его, ее или их в одном и том же месте. Где-то на протяженности Шестнадцатой улицы.
– Тоже мне улика, – погрустнела Кристина.
– Это все, что у нас есть, – сказал я. – И теперь это наша проблема, а не Кэтрин. Нынче ночью кто-то был у нашего окна. И я этого так оставить не могу. Надо что-то делать.
На Шестнадцатую мы прибыли без всякого плана. Туда прошли по северной стороне, обратно – по южной. Дома. Машины. Церковь. Деревья. Середина дня, вокруг никого. В средней части улицы мы остановились и постояли минут десять. По проезжей части проехала машина с женщиной и ребенком и скрылась на том конце. Крис начинала зябко поеживаться, ну и брюзжать, само собой.
– Если я от волнения лишусь чувств, оставь меня там, где я грохнусь.
– Да? А кто у нас говорил: давай откроем сыскное агентство? Я, когда был юристом, работал с частными детективами – так у них вся жизнь таким образом проходит. Идут непонятно куда и ждут невесть чего. Часами, между прочим.
– Потому-то у них и жизнь псу под хвост. А улочка-то, Джон, еще та. Еще немного поошиваемся, и кто-нибудь точно вызовет копов.
– А у тебя есть еще какие-то идеи?
– Пойти домой. Принять на грудь. Полететь на Гавайи. Да мало ли еще можно привести глаголов, обозначающих действие в прямом, а не метафорическом смысле.
Я обернулся на звук открываемой двери – с максимально нейтральным видом, чтобы какой-нибудь зоркий сокол из местных не решил невзначай, что мы облюбовываем его дом. Между тем на той стороне улицы, метрах в тридцати, была теперь открыта правая дверь в церковь. Там, разговаривая с кем-то внутри, стоял человек, которого я увидел и запомнил по событиям вчерашнего дня.
– О! Священник, – сказал я.
Кристина открыто показывала, что у нее это душевного трепета не вызывает.
Через минуту тот человек закрыл дверь, просеменил по ступеням вниз и, выйдя за ограду, проворным шагом куда-то направился.
Я кивком указал на него своей спутнице.
– Мы что, – недопоняла она, – собираемся за тем вон парнем?
– Не мы, а ты, – уточнил я.
– То есть как?
– А так. Я с ним вчера перемолвился. Он меня узнает. А ты скажешь мне потом, куда он пошел.
– Джон. Так он же, ети его, церковник!
– Он стоял здесь, когда мы потеряли ту девицу.
Кристина неохотно засобиралась вдогонку.
– А ты что будешь делать? – спросила она.
– Пока точно не знаю.
Моя подруга страдальчески завела глаза, но все-таки пошла вверх по улице, наращивая темп, чтобы не упустить постепенно исчезающую спину священника.
Я же тронулся обратно, по пути оглядывая церковь. В своей центральной части она составляла три этажа, а в ширину тянулась вровень с двумя домами, расположенными вдоль улицы. Снизу здание опоясывали небольшие, закопченные городским смогом темные оконца: здесь, по всей видимости, располагалась канцелярия или хранилище. Пристальные синие окна двух верхних этажей были крупнее и смотрели наружу словно с прищуром. Впечатление было такое, будто храм спроектирован не более чем транспортиром и линейкой и призван скорее противостоять внешним воздействиям, чем вселять дух благодати. С обеих сторон на уровень второго этажа к церкви вели лестницы, увенчанные деревянными дверями. Все смотрелось сугубо функционально.
Чувствуя себя непрошеным гостем, я прошел через ворота к правой лестнице и постучал в массивную тяжелую дверь. Никто не отозвался, и я постучал снова, на этот раз специальным кованным медью молотком.
Минуту спустя я повернул ручку и толкнул дверь. Она поддалась, приоткрыв недлинный опрятный коридор с деревянным полом, белыми стенами и гардеробной слева. В дальнем конце коридора находилась еще одна дверь.
– Здравствуйте? – позвал я, заглянув в храм.
Я ступил внутрь и, еще раз безадресно поздоровавшись, отворил вторую дверь. Взгляду открылось большое помещение, которое сужалось кверху, к вытянутой крыше с обнаженными стропилами. На стенах, покрытых деревянными панелями, тут и там висели торжественно-мрачные полотна. Стояла готическая полутьма без намека на богатство. Суровая обитель веры, не заигрывающая со своей паствой никчемной претенциозностью… Ряды пошарпанных стульев были выстроены лицом к еще одному стулу, стоящему перед ними, как полководец перед строем. За ним располагался аскетичный алтарь под сенью простого металлического креста. Сбоку скромно виднелось пианино.
Повернувшись, я оказался перед стеной, противоположной улице. Там висела доска объявлений с пришпиленными бумажками. Три больших стрельчатых окна, а выше пять поменьше. Внутри было видно, что стекла в них разных цветовых оттенков, приглушенных: синеватый, зеленоватый, красноватый, лиловатый… Все они были защищены от уличного вандализма мелкой плотно прилегающей проволочной сеткой. Буйство красок и света получалось довольно условным, в зависимости от того, кого и как восславлять.