Бог его знает… Иногда, сидя в этом самом кресле за созерцанием бесхитростной красоты деревьев и уличных фонарей, которые Джефферс считал истинным украшением своей комнаты, он размышлял на все эти темы.
Сейчас на кону стояли результаты трех лет терпеливых усилий. Медж прав. Навести Райнхарта мог лишь Гользен. Может, ему и самому следовало прорабатывать Гользена более тщательно. Ведь их посылы, в сущности, не так уж и разнятся. Они проповедуют параллельные системы взглядов – разумеется, параллельные до определенной точки. Единственное различие в том, что он, Джефферс, прав, а Гользен – нет. Речь идет о спасении душ. Жизней, что находятся в опасности, душ, что изнывают в потемках неправды и неправедности, но которые можно сейчас направить к свету. В духовной работе со своими прихожанами отец Роберт был связан определенными ограничениями: из них многие были даже уже не среднего, а преклонного возраста, и службы посещали, как какой-нибудь книжный клуб в расчете на льготный талон.
С этим же, другим своим контингентом Джефферс мог действовать иначе. Многие из них не в пример моложе. Большинство обретается вне закона, и почти все на улицах. Так вот, ему дано привести их домой – и пусть это будет данью памяти отца Ронсона, а также доказательством того, что он достойный его преемник. И неважно, оставит ли это деяние заметный или скромный след. Не в этом суть. В обители духа деяния вершатся лишь потому, что они праведны. Только и всего.
Произошедшее нынче вечером – это знак, что пора вывести борьбу на новый, решающий уровень. Сплотить тех, на кого он способен повлиять, и удержать их от соблазна податься в объятия Райнхарта – удел столь многих! – или же пойти в землю обетованную через ворота, ключ от которых, по заверению Гользена, якобы держит только он.
Перспектива оказаться наилучшим из дней исключительно за днем завтрашним.
С отрадным ощущением от того, что пришел к такому выводу, священник сел прямее и стал вслушиваться в свой ум, пригашая его до уютной полудремы. Именно в таком состоянии становилось слышным нечто отдаленное, напоминающее порыв призрачного ветра.
Этот звук он с недавних пор начинал слышать все чаще. Понятно, что город ночной порой продолжает гудеть своей пульсацией так громко, что соседи по дому и на улице его не различают или принимают за что-то незначительное, вроде игры листвы в ночных джунглях.
Священник также знал, что завтра утром, когда он придет в церковь, узкая дверь в дальнем конце зала окажется открытой.
Глава 29
Кристина проснулась раньше обычного. Когда она, позевывая, протопала на так называемую «кухню», рядом с кофейной кружкой на столешнице ее ждала записка. От Джона. О том, что он отправляется на прогулку. А внизу две стрелки, выведенные им уверенно и на удивление изящно. Одна указывает на кружку. Другая – на кофейную машину, уже заправленную и готовую к бою. Взяв записку, Крис нахмурилась.
Оно понятно, спасибо за предусмотрительность. Хотя странно не это: на прогулку он как раз отправлялся всегда. Первым делом поутру. Ежеутренний моцион у Джона по обязательности приравнивается к восходу солнца. Так что это не новость, а аксиома.
Тогда зачем записка? Перепалка после дебатов у Кэтрин отгремела. Ссора у них, по словам Джона, вышла тупейшая, хотя, возможно, не настолько, как он ее с юмором живописал. Тупой она была потому, что сварой ничего не добьешься, – это да! – но когда двое любящих людей вдруг так сшибаются лбами, это уже само по себе требует обсуждения. Черт знает отчего, но сегодня Кристина чувствовала в себе какой-то мандраж. С чего бы? Джон, поделись она с ним, наверняка пожал бы плечами – тем более потому, что он и думать забыл об их…
Полугодичном Обломе.
Правда, с той поры как она Джона «обломила», минуло уже чуть больше полугода (дурь какая-то – надо было тогда заранее поместить в дневнике запись: «На этой неделе смотри не облажайся»). Но за этот срок у них между собой не раз доходило до предела, и мысль о Полугодичном Обломе прочно отложилась у нее в голове. А между тем они с Джоном, гляди-ка, уже перевалили за этот срок. И все еще вместе. Более того: если не обращать внимания на упрямство Джона, – ну никак не хочет с ней расходиться! – она сейчас чувствовала себя счастливей, чем за всю свою жизнь.
И все-таки… Все-таки тревожно было на уме, а в животе трепетали бабочки, и какая-то маленькая узловатая лапка со скрюченными коготками все тянулась к выключателю где-то там внутри и все хотела погасить там лампочку. Даже не понять, чья это ручонка. Осадок от матери, что пытается удержать ее от замужества? Олицетворение каких-то комплексов, которых она просто не ощущает на физическом уровне (во всяком случае, сознательно)? Извращенность в чистом виде? Непонятно. А ручка та из темноты все скребла-поскребывала, и согнутые пальчики тянулись и придвигали какой-то тайный план, который Крис не понимала и не хотела принимать.
Ту лапку она сердито отпихнула обратно в тень и потянулась к выключателю сама, – правда, это был всего лишь выключатель кофейной машины.
Ей надо было по паре пустяковых дел наведаться сегодня в Мидтаун – отрадная, надо сказать, смена обстановки. Большие здания и тенистые улицы Среднего Манхэттена чем-то напоминали горы и леса штата Вашингтон. Для тех, кто вырос среди густых дубрав, мегаполис – более удобное место для адаптации, чем какой-нибудь небольшой городок (Крис, сменившая до этого целых несколько, знала это по себе). Среди гор и каменных джунглей вы букашка на фоне рельефа: никто вас не знает и знать не желает, а Кристину это в целом вполне устраивало.
А вот сейчас казалось, будто кто-то из этих незнакомцев подлезает до неудобства близко. Прошло уже больше суток, а понимания, кто же это побывал у них с Джоном на крыше и оставил на стекле послание, как не было, так и нет. Пронять Кристину было не так чтобы легко, а уж Джона и подавно. И все равно странно, очень странно… Как и та вчерашняя сцена на Юнион-сквере. Джон тогда сказал: серьезные люди, что реально думают причинить тебе вред, обычно действуют прямиком, а не через всякие там загадки-головоломки, – но предупреждение все равно остается предупреждением.
Он сказал это со слегка отрешенным видом, при этом как бы обдумывая способы управиться со всем этим делом без ее участия, – как накануне вечером, когда он взял в ресторане отгул и отправился поговорить с тем церковником: задумка, в которую Джон загодя ее не посвятил. Потом, вернувшись в бар, ее друг рассказал о случившемся, но почему не сразу, почему не перед тем, как туда пойти? То же самое и тогда с Кэтрин. Вряд ли это было сделано из желания насолить. Как ни старается общество превратить всех в командных игроков, людям свойственно видеть в титрах только свое имя, причем желательно крупными буквами и поверх названия фильма. С Джоном Крис познакомилась, когда он возвратился в свои прежние пенаты – городок Блэк Ридж, штат Вашингтон, – для выяснения причин смерти своего старшего сына, погибшего якобы от несчастного случая. Тогда Хендерсон, помнится, бросался на обстоятельства как бык на красную тряпку, отвергая всякую помощь и поддержку, пока его, наконец, не начали отстреливать те, кто, по его мнению, был причастен к смерти его сына, и положение еще больше усугублялось. В конце концов все разрешилось, хотя и как-то суматошно, смазанно. Почему же теперь Кристину так грызет то, что ее друг по-прежнему продолжает поступать подобным образом? Может, из-за ощущения, что он обращается с ней как с какой-нибудь малолеткой?
И не оставил ли он ту самую записку из-за того, что сам все это чувствовал?
Незаметно для себя Крис оказалась в Маленькой Бразилии – коротком отрезке Сорок шестой улицы возле Таймс-сквера: узком, тенистом и малоприметном, эдакой своеобразной просеке между Пятой и Шестой авеню. Видно, была какая-то причина, по которой отправившие себя в добровольную ссылку выходцы из этой южноамериканской страны осели именно в этом углу чумазой сердцевины Мидтауна, но по прошествии лет все, что осталось от их скученного пребывания среди пыльных зданий (позднее снесенных, перепрофилированных или попросту заброшенных) вкупе с пошарпанным ирландским баром, – это горстка ресторанчиков под неизбывно реющим желто-зеленым флагом, где все еще можно приобщиться к гордости заведения – фейжоаде и кайпиринье, – а заодно и к воспоминаниям о некогда цветущей буйным цветом, а теперь изошедшей на нет бразильской диаспоре. Ближе к концу квартала Кристина проулком прошла на Сорок седьмую – еще один исторический анклав, именуемый «бриллиантовым кварталом». Улица здесь по-прежнему изобиловала магазинами уцененных ювелирных изделий и солидными мужчинами в широкополых фетровых шляпах-хомбургах – но той, что прежде, обособленной вселенной она уже собой не представляла. Будущность, как известно, усредняет. Есть даже слово такое – гомогенез.
Молодая женщина непроизвольно замедлила шаг перед одной из ювелирных витрин, где за стеклом тесно пригнанными рядами стелились драгметаллы и играли разноцветными искрами каменья, рассчитанные на привлечение больше дельцов, чем обыкновенных прохожих. Несколько минут Крис вполглаза поглядывала на полку посередине, пока не поймала себя на ощущении: она что, в самом деле смотрит на колечки? В этом, что ли, суть? Не может быть. Никогда, ни в одной из своих связей с мужчинами ее мысли не пускались по этому кругу. Точно так же не должны они пускаться туда и сейчас. Хотя и есть здесь слева одно кольцо, которое…
Нет.
Отдергивая голову от подвыцветших на солнце бархатных подушечек с дорогими причиндалами для свадеб, она заметила, как что-то мельком отразилось в витринном стекле.
Кристина замешкалась, толком не понимая, что могло приковать ее взгляд. Она снова посмотрела вниз, как будто повторно рассматривая изделия в витрине. Проделав это на протяжении пятнадцати медленных секунд, она снова осторожно повела глазами вверх, вглядываясь не столько в товар, сколько в витринное отражение.