С Райнхартом сидели еще двое. Было видно, что это деловая встреча и что его собеседники с законом абсолютно в ладах. Оба в строгих черных костюмах (один из них повесил пиджак на спинку стула и сидел в голубой сорочке). Райнхарт что-то размеренно говорил. Вообще, вид у него был сдержанным, полным спокойного достоинства, – полный контраст тому истерику, которого я пару дней назад наблюдал в церкви.
Свою презентацию он закончил. Двое бизнесменов кивнули и, поджав губы, с глубиной в глазах переглянулись, как будто предложение от него прозвучало такое, что особо не поспоришь.
Райнхарт, откинувшись на стуле, отер губы салфеткой. В эту секунду его взгляд случайно упал на меня, и я, истолковав это как знак, шагнул с улицы в помещение. На входе меня попыталась перехватить какая-то дама в элегантном брючном костюме, но уклониться от нее мне не составило труда.
– Как еда? – поинтересовался я на подходе к столику.
– Замечательная, – подняв глаза, невозмутимо ответил Райнхарт. – Особенно моллюски. Я здесь обедаю почти каждый день. Но… ты, я вижу, это знал.
– Верно, – кивнул я, стараясь говорить так, чтобы не прерывать удовольствие от еды у других обедающих и не напрашиваться на то, чтобы сюда вызвали копов, во всяком случае пока. Брючный костюм возвратился к себе на подиум, но оттуда продолжал чутко приглядывать за мной. – Ты человек привычки. Это означает, что ты или тупой, или очень самонадеянный. Если только у тебя где-нибудь здесь за столиком не сидят верные люди. Что-то они медлят, учитывая ситуацию.
Я медленно огляделся, хотя, конечно же, успел проделать это заранее, до того как войти. Если я и глуп, то не настолько. Судя по всему, здесь не было ни одного, ни пары серьезного вида ребят, которые бы украдкой непринужденно поглядывали по сторонам.
– Значит, ты все же туп. Или не веришь, что кто-нибудь отважится.
– Все-таки я тебя где-то видел, – произнес Райнхарт, глядя сквозь меня с таким видом, будто я был для него фоновой музыкой. – Только не могу вспомнить, где именно.
– Если не будешь слушать, могу познакомиться с тобой очень близко, – стараясь не сжимать кулаков, сказал я. – Прошлым вечером у тебя на улице был разговор с одним моим другом. Точнее, подругой.
Райнхарт со слегка виноватым видом поглядел на своих соседей по столику:
– Так ты ее бойфренд? Что ж, логично. Если в твои дела суются двое, то они должны быть меж собою связаны. Проблемка. Мне следовало это учесть. Так что я, возможно, и вправду обалдуй.
– Нет, – возразил я. – Лично я так не считаю. А что думаете вы? – обратился я к его спутникам. – Он вам кажется обалдуем?
Один из них отвернулся. Второй смотрел на остатки своей телятины по-пармезански с таким видом, будто сомневался в правильности своего кулинарного выбора.
– Мне тоже нет, – сказал я. – А потому вот что я тебе скажу, Райнхарт. Еще раз к ней приблизишься – тебе несдобровать. А будешь ей угрожать – тебе конец. Понял меня?
Он поглядел на меня со смутным интересом, словно пытаясь разобрать, на каком это языке я вещаю.
– Не знаю, какие у вас с этим человеком дела, – сказал я бизнесмену с телятиной, – только на вашем месте я бы поостерегся. Да вы кушайте: кто-то из поваров над этим блюдом так старался!
Ушел я с тяжелым чувством. До столкновения с Райнхартом я и не знал, насколько все во мне кипит, а в итоге у меня получилось лишь раззадорить его, а заодно и себя. И еще сбить с толку. Обычно людям не нравится ни то ни другое, особенно таким, как он. Да и таким, как я, тоже, особенно когда подобным образом я поступаю с самим собой.
Без всякой мысли я взял такси, но уже через несколько кварталов сказал шоферу ехать на Челси. Там я вышел на Шестнадцатой, где вместо церкви сразу направился к соседнему дому.
– Кто там? – послышалось в динамике домофона.
– Джон Хендерсон.
Пауза.
– И… что?
– Хотелось бы с вами поговорить.
– К сожалению, я сейчас занят.
– Тогда простите за неудобство. Но я только что запалил под человеком хворост, и мне от вас нужно объяснение того, что я сейчас сделал.
– Вы о ком?
– О Райнхарте, – ответил я.
Снова пауза, затем щелчок замка.
В тесноватом парадном было темно. Вскоре сверху послышался звук спускающихся по лестнице шагов, хотя он замер прежде, чем я что-либо увидел.
– Поднимайтесь сюда, на этаж, – сказал мне священник. – Это единственная часть дома, где бывает светло.
Я засеменил наверх, миновал площадку нижнего этажа с двумя молчащими дверями и зашел на второй. Там меня ждал Джефферс. Посторонившись, он пропустил меня в переднюю комнату дома. Здесь стоял письменный стол, два стула (позаимствованные, судя по всему, в церкви), а также фортепиано. Спартанскую обстановку разнообразило старинное кресло у окна – некогда роскошное, а теперь изрядно потертое.
– От моего предшественника, – перехватив мой направленный на кресло взгляд, пояснил священник. – Он здесь жил тридцать лет.
– Бывает иногда ощущение, что он все еще здесь? – предположил я.
На эту фразу дежурного сочувствия отец Роберт отреагировал неожиданно колким взглядом:
– Так что там с Райнхартом?
– Он вчера выследил близкую мне женщину и угрожал ей. Я только что с разговора, который у нас с ним состоялся.
– Вот как? Вид у вас, надо сказать, лучше, чем можно было ожидать.
– Я озаботился, чтобы встреча проходила в людном месте.
Джефферс медленно повел головой из стороны в сторону.
– Как вас понимать? – удивился я.
– А как он узнал, что она ваша подруга? И почему вообще проявил к этому интерес? Видимо, из-за того, что вы тем вечером объявились в церкви. Из чего следует, что он уже знает ваше место жительства, а также…
– О ней он узнал не из-за меня.
– То есть?
– До этой нашей стычки за обедом он не знал, что мы между собою как-то связаны.
С упавшим сердцем я понял, что помог Райнхарту провести линию между двумя людьми, которые по какой-то причине вызывают у него настороженность, а также, что люди, живущие напоказ, отнюдь не всегда чересчур самоуверенны. Порой они просто считают, что связи дают им право на беспечность. И при этом оказываются правы… иногда.
– Не понимаю, – теперь настала очередь Роберта удивляться.
– Пару дней назад Кристина случайно заметила сообщение, – сказал я, опускаясь на один из деревянных стульев. – В виде каракулей на нашем оконном стекле. Мы его сто лет не мыли.
– Странный, надо сказать, способ коммуникации.
– Не то слово. Особенно учитывая, что мы живем наверху многоэтажки. Так вот, Кристина расшифровала то послание и отправилась на Юнион-сквер. Там она повстречала каких-то людей – в том числе женщину, за разговором с которой я видел в сквере вас. Вы наверняка знаете, кто это, у нас об этом уже заходил разговор. Звать ее Лиззи.
Священник слушал с каким-то странным выражением лица, которое поначалу совсем не поддавалось определению.
– Какая-то парочка похитила ювелирное изделие и преподнесла ей – в смысле, Кристине, – продолжал я рассказывать. – Затем они все как сквозь землю провалились, а она так и осталась у подъезда с этой дорогой побрякушкой в руках… И тут заметила, что на нее смотрят двое мужчин. Одним из них был Райнхарт. А вчера он подкараулил ее в проулке и, не церемонясь, пригрозил, чтобы она не совалась в его бизнес.
Лицо Джефферса вновь сделалось непроницаемым. Хотя теперь мелькнувшее в его глазах чувство стало мне понятным. Это был взгляд человека, застигнутого на чем-то глубоко личном – мысли или убеждении, не дающем ему покоя, которые он вместе с тем не может изъявить наружу. Застигнутого с грузом, который он носит в себе и который временами становится для него поистине нестерпимым.
– Поговорите со мной, – предложил я. – Объясните, в какую историю я попал. Может, я вам еще и помогу.
– Нет, – вздохнул отец Роберт, присаживаясь на второй стул, – помочь мне вы не сможете. Но рассказать я расскажу: во всяком случае, то, что вам не помешает знать.
Он рассказал, что клириком здесь служит четвертый год. По его прибытии приход находился в упадке, хотя его предшественник служил здесь долго и исправно, заслуженно снискав себе любовь паствы. Все это время он являлся мостом между старой эпохой, когда люди веровали безоглядно, и эпохой новой, в которой вера была уже не столь действенна. Отчасти к этой роковой перемене, по мнению Джефферса, была причастна наука. Объективную оценку поддающихся проверке фактов он не оспаривал. Что же до поклонения недоказуемому, то в столь тонких материях излишний догматизм может завести бог весть туда. А что еще важнее, у людей на веру просто не стало оставаться времени. При прежнем укладе жизнь была проста. Человек работал, ел, спал и делал потуги к размножению. Если среди всего этого находилось время, то ему хотелось чуда: чего-нибудь такого, что заставляло бы мириться с докукой повседневности, а вместе с тем еще и чувствовать свою общность и принадлежность к себе подобным. Столетиями все это давала церковь, но тут появился Интернет, который все и погубил. Имейл и Фейсбук, действуя рука об руку, напустили виртуального тумана и образовали подобие заоблачной выси, но не такой, где на своих золотых арфах наигрывают ангелы. У людей пропала необходимость, да и охота ловить новости по воскресеньям у церковных ворот: вы же и так теперь постоянно в курсе всех делишек и мыслишек своих друзей и знакомых. А если хотите поподглядывать, что там деется в вышних сферах, то вот вам Твиттер с его параллельным потоком: бесконечные апдейты о том, насколько души не чает в своем очередном муже ваша излюбленная кинозвезда, которому она параллельно вовсю изменяет со своим персональным тренером, да и не только с ним. И вы, вместо того чтобы размышлять над мироустройством и сущностью своей жизни вкупе с тем, что и как дало им начало, блаженно восклицаете: «Во крутняк! Эштон Катчер снова отметился в Твиттере, специально для меня!»
Спустя полгода Джефферс как-то приноровился, восстановив статус-кво, подобно какому-нибудь рим