Отсюда уже можно было за четверть часа добежать до квартиры, но что толку? Я был уверен, что Кристины там нет. Ну да ладно, на всякий случай сделаем по скверу еще кружок. На этот раз я оставил прогулочную зону и шагнул через низкую изгородь, посматривая в кусты, под деревья и даже под скамейки. На подходе к северной оконечности парка мои надежды начали иссякать.
Но вот мой взгляд привлекло что-то на детской игровой площадке. Вход на нее был перегорожен цепочкой, но на открытом участке между горками и лесенками виднелись две фигуры – судя по пропорциям, взрослые. Одна из них была в рубашке и джинсах.
А вторая с буйными вихрами и в костюме не по росту. На моих глазах этот второй человек протянул руку и бережно положил ее первому на плечо. Такой жест говорил о многом. Этот человек как будто хотел что-то сказать, но понятия не имел, что именно и какими словами. Его собеседник яростно стряхнул руку и заговорил запальчиво, чуть ли не криком. В его неразборчивом отсюда голосе слышался гнев, но слова были неразличимы.
– Эй! – окликнул я их, бегом направляясь к изгороди.
Они меня проигнорировали. Тот, что в джинсах, похоже, начинал не на шутку нервничать: кричал все громче, размахивая руками. Дистанция уже позволяла слышать слова, но мне удавалось различить только отчаяние и задавленную ярость.
Я был уже неподалеку, сознавая весь риск: возможно, я приближался к разборке из-за дозы и сам себя, можно сказать, нес на блюдечке к повторной ходке в больницу. Ну да чему быть, того не миновать!
– Да обернись ты, мать твою! – рванул я в полный голос.
Буян обернулся. Разумеется, это был Медж – лицо белое-пребелое, с черными провалами глаз. Осязаемо плотный, дышащий жестокой силой и вместе с тем словно готовый рвануть гранатой; темный сгусток разрушительной ярости.
– Ты видел Кристину? – спросил я у него.
Второй мужчина глянул на меня, но, похоже, его сейчас гораздо больше занимало, как остудить Меджа.
– Вы знаете, где она? – повторил я, обращаясь уже к обоим.
– Слушай, друг, я не знаю, – ответил человек в костюме. – Не знаю, о ком ты. И вообще у нас тут головняк покрупнее…
Внезапно Медж сорвался бежать. Второй – за ним. К моменту, когда я влетел на площадку, они уже затерялись в сумраке.
– Коз-злы! – зло крикнул я вслед. – Она пыталась помочь! Остановить все это! Лиззи была ей подругой!
В ответ – лишь влажный шелест ветра в листве да глухой шум машин на улицах.
Устремляясь обратно к дороге, в кустах сбоку от площадки я заметил какую-то фигуру. Может даже, она была здесь все это время: с аллеи, по которой я бежал, ее не было видно.
Это была молодая девчонка, вся в черном, за исключением попугайски зеленой юбки. Блондинистая толстуха, стоит и смотрит.
Впрочем, она тут же и исчезла.
Через пару минут у меня зазвонил мобильник. Я выхватил его из кармана так резко, что случайно уронил. Подхватив с земли, я тут же прижал его к уху:
– Крис! Крис, ты где?!
– Это не она, – послышался чужой голос – старческий, скрипучий. – Это я, Джон. Лидия. Ты сейчас здесь нужен, давай скорей сюда!
– Где, куда? Вы там сейчас с Крис?
– Нет, про нее я ничего не знаю. Но ты срочно нужен в церкви, беги скорей. Лети со всех ног!
– Что? Зачем?
– Тут сейчас этот, плохой.
Глава 62
Улицы, глянцевито-гладкие от дождя, отражающие колкие блики света и маслянистые радужные разводы в черно-лиловых лужах. Мелькающие из ниоткуда в никуда автомобили, в холодных фонтанах грязных острых брызг. Окна домов и офисов, магазинов и баров. Отдаленные выкрики, гудки клаксонов, приглушенные всплески смеха над какими-то неразличимыми отсюда мимолетными происшествиями. Люди – реальные и воображаемые. Стоят, шагают, оборачиваются – застыв или в движении.
Как много незнакомцев, как мало друзей! Среди миллионов людей на свете есть лишь горстка тех, на чью компанию ты бы променял свое одиночество. И сквозь все это можно скользить тенью, не сообщаясь и не становясь его частью.
Можно просто проходить мимо, как это делала сейчас Кристина. Она шла прогулочным шагом, отрешенная от всякой мысли, кроме одной.
Наконец она куда-то прибыла. Остановилась и, лишь постояв минут пять, сообразила, где это. Деревья, кусты, темное открытое пространство. Брайант-парк.
Ну конечно! Ноги сами привели ее сюда. Ноги, а еще та часть ума, что продолжает движение даже тогда, когда другие части, ответственные за мыслительный процесс, снимают с себя полномочия и уныривают в некую черную дыру. Ноги вывели Крис к тому месту, где у нее состоялась первая встреча с Лиззи.
Зачем, казалось бы? В чем смысл – а главное, чем можно помочь?
Кристина думала, что уже выплакала все слезы. Оказалось, нет. В своей неправоте на этот счет она неожиданно убедилась, когда вдруг согнулась в мучительном, выворачивающем наружу спазме, который происходит с телом при отравлении. А ведь события тоже могут воздействовать подобным образом! Отравлять. Если ты плачешь прилюдно, где-нибудь на улице, люди тебя избегают. Обходят стороной, отворачиваются. Им ведомы причины, от которых посторонние в открытую, не стесняясь, выражают свою надломленность, и они панически боятся, что нечто подобное передастся и им, проникнет внутрь, словно зараза. Подобную безудержность Крис припоминала за собой всего один раз: когда умер ее отец. Прочный как броня, непроницаемый для горя мир, где обитали родные, полные любви существа, вдруг дал трещину, и образовалась брешь, откуда некая сила извне всосала самого лучшего, самого родного ей человека, безжалостно вобрала его в безграничную, мертвенно-хладную темноту где-то снаружи.
Крис отдавала себе отчет, что такая реакция, безусловно, выходит за рамки. Как ей со всей своей характерной прямолинейностью указал Джон, Лиззи она знала не сказать чтобы хорошо и не сказать чтобы с давних пор. Это все равно что быть выбитой из колеи смертью какой-нибудь знаменитости. Казалось бы, вздор. Потакание своим прихотям. И вместе с тем это вполне реально. Некоторым дано определять мир и эмоциональное пространство человека, не сидя с ним при этом за одним столом. Ты строишь свою собственную, обособленную вселенную, и если ты выбираешь обклеить какой-нибудь из ее углов фотографиями того, кого ты в жизни не знал лично, – залепляя, как пластырем, свою нужду в любви, внимании и значении, когда на эту роль не годится никто из реально существующих людей, – то вырвать этот образ из реальности значит обнажить трещины, столь же действительные, как смерть кого-нибудь из тех, кого ты знал всю свою жизнь.
Смерть Лиззи отчего-то подействовала на молодую женщину именно так. Не говоря уж о том, что в этом… была виновата сама Крис.
Безусловно, не мешало бы поговорить с Джоном, ведь он единственный, от кого на душе может хоть немного полегчать. Но всякий раз, когда принимался звонить мобильный, Кристина не отвечала. Ни помощи, ни сострадания она не заслуживала. А эти ее тупые, адресованные Лиззи словеса, что пора бы, мол, воссоединиться со своим прототипом – ну какой черт тянул ее за язык? Что вообще из этого разговора могло получиться?
Она плюхнулась на скамейку, удачно скрытая от остального мира сумраком и нависающим деревом. Голова раскалывалась, из носа текло, лицо представляло сплошную лужу из жарких слез и холодной мороси, которая с каждой минутой все прибывала, подкачиваясь жесточайшим в своей безутешности мотором горя: мыслью о том, что хоть в чем-то можно было поступить иначе, и тогда непоправимого бы не произошло, что ты сама – орудие своего собственного разрушения. Примерно в такой момент курильщик с раком легких горестно понимает, что ведь он мог бросить свое пагубное пристрастие лет двадцать назад, а единственный выживший в автокатастрофе ловит себя на мысли, что мог бы, перестраиваясь с полосы на полосу шоссе, лишний раз глянуть в зеркальце машины. Так клянет себя озорник на ржавой пожарной лестнице, запоздало поняв, что надо было, перед тем как полезть, еще раз проверить ее на прочность, а теперь… старый болт вырывается из крошащейся кирпичной кладки и вся спасительная конструкция, отрываясь от стены реальности, безудержно рушится в безоглядный, всепоглощающий мрак.
Яд сожаления отравляет на веки вечные: как бы жестоко ни исходили потом конвульсиями ум и тело, исторгнуть его уже нельзя. Лиззи умерла из-за того, что тогда наговорила ей Крис.
И деяние это уже ничем не искупить.
– Твоей вины в этом нет.
Кристина вскинула голову. Она понятия не имела, сколько уже просидела на этой скамейке, погрязнув в безмолвных воплях самоуничижения. Секунду женщина не могла различить, кто сказал эти слова. А затем до нее дошло, что это Клаксон – та пухленькая девчонка из числа Ангелов – стоит перед ней под струями набирающего силу дождя. Судя по всему, она промокла – факт, вызвавший у Крис смятенное изумление:
– Как? Ты… мокнешь?
– Чем сильнее ты чувствуешь, тем прочнее становишься, – объяснила толстушка. – Об тебя сейчас вообще кирпичи ломать можно. Я тебя слышу уже с полдороги от Юнион-сквера.
Она подошла и села рядом. Кристина шмыгнула носом, неловко утерла его о рукав, не зная толком, как расценить слова девушки.
– Считай, что все по-настоящему, – будто отвечая на ее мысли, сказала Клаксон. Лицо у нее было слегка насупленным. Вообще, сейчас эта девушка выглядела несколько более худой, чем накануне, а также более юной и миниатюрной, но вместе с тем… и более сильной, что ли? Она вытянула руку: капли дождя теперь не пролетали сквозь нее насквозь, а как будто бы отскакивали. – Я ведь тоже немного слышу, о чем ты думаешь, уже хотя бы по громкости. А еще потому, что у тебя ход мыслей примерно такой же, как у моей подруги детства. Она тоже еще та стервоза была, по своей мрачности.
Крис от удивления издала что-то похожее на смешок:
– А… что с ней произошло?
– Понятия не имею. Просто бросила меня, на том и сказке конец.
Кристине вспомнились слова Лиззи о том, как непросто было этой молоденькой девчонке принять свое нынешнее место в мире, смириться с ним. Мелькнуло подозрение, что на этом история ее подруги вовсе не заканчивается, но хитростью выманивать из этих бедняг сведения – нет уж, хватит!